"Нет, какой там талант?! Дура! Настоящая, патентованная, махровая, девяносто шестой пробы, дура! Сели же вы в лужу, Андрей Викторович! Этакой дурищи -- пропади она прахом!-- мы у себя в театре еще и не видывали!.."
-- Но?!
И -- с этим коротким полусловом -- Наседкина, наконец, открыла вещие зеницы и доказала Мешканову, что она не лгала и действительно умеет взглянуть, когда надо. Глаза у нее, сверх ожидания, оказались совсем уже не такие маленькие, как печально обещали "баррикады", и по-своему красивые: типические иссера-голубые глаза северной русской женщины, полные смышленых искорок "себе на уме" и сдержанно улыбающейся, упрямой силы.
"Гм?! Нет, может быть, и не очень дура!.." -- тотчас же сдался режиссер.
-- Но?!-- задорно повторила Наседкина, повернувшись к Мешканову через гнутую спинку стула неуловимым, но столь выразительным движением великорусского лениво-чувственного кокетства, что неутомимый ценитель-дилетант, вечно сидящий в поэтической душе Мартына Еремеича, громко закричал хозяину своему: brava!.. А хозяин почесал лысину, переносье, поправил pince-nez и сейчас же примерил жест дебютантки к текущему репертуару: "Ежели она этак в "Чародейке" -- публика заржет!.. Опять -- поворот медали! Выходит, что Андрей, по обыкновению, прав, а мы простофили: с девицею надо держать ухо востро..."
-- Этакое же у вас, сударыня вы моя, матримониальное настроение ума!-- загрохотал он, поспешно надевая обычную свою грубую маску закулисного весельчака.-- Хо-хо-хо-хо! Соскучились, видно, в девицах-то век вековать? О женихах мечтаете? Хо-хо-хо-хо! Нет-с, не на таковского напали! Совета, чтобы замуж выходить, вы от меня никогда не дождетесь. Злейший враг этой глупости, чтобы артистка выходила замуж. Я, знаете, на этот счет -- фанатик, ревнивец. По-моему, одно из двух: либо рождать типы, либо рожать детей. Хо-хо-хо-хо!
-- Я с вами совершенно одних взглядов,-- одобрила Наседкина, опять уводя глаза за "баррикады".
Мешканов отметил: "Вот у тебя какая манера слушать,-- уши насторожила, а глаза спрятала! Тэк-с. Запомним. Точь-в-точь наш хитроумный Улисс, Захар Венедиктович Кереметев, когда собирается кому-нибудь свинью подложить... Самая жандармская ухватка! Эге, душенька! Да ты и за светом села: я-то пред тобой сияю, весь в свету, как апельсин под солнцем Сицилии, а ты -- темная... Ловко!.. Точно следователь по особо важным делам... Шельма! И -- умеешь дуру из себя ломать... опасная шельма!"
А Наседкина -- методически и учительно -- словно по печатной книжке -- вычитывала:
-- Я считаю святые обязанности жены и матери слишком серьезными, чтобы подчинять их условиям сцены, и слишком люблю искусство, чтобы пожертвовать сценою для семьи.