-- Для сцены-то гримироваться придется же...-- заметил заинтересованный Мешканов.
Наседкина живо возразила:
-- Это совсем другое дело! На сцене я в искусстве, а не в жизни! Там -- освещение особое... Если не загримируешься, то публике -- вместо лица -- видна грязная доска. Да и потом -- на сцене я не Елизавета Вадимовна Наседкина, но Тамара или Брунгильда -- стало быть, не на Наседкину, но на Тамару или Брунгильду должна и походить... Но -- в жизни?! Фамилию перемени, волосы выкраси... позвольте! ведь это же полный подлог личности! И -- уж раз начала собою обманывать -- почему ограничиваться фамилией и волосами? Я вот очень носом своим недовольна: кому Бог дает римский, кому греческий, а мне посадил какую-то нижегородскую картошку или грушу-скороспелку... что же -- прикажете мне ехать в Париж или Лондон нос себе переделывать? Ведь теперь пишут в газетах и для исправления носа мастики какие-то придуманы. Ах, оставьте, пожалуйста! Предоставляю подобные пошлости другим! Природа не дала мне красоты, но я горжусь тем, что во мне кусочка поддельного нет, я -- вся натуральная.
Она уставила в лицо Мешканова осторожный, пристальный взгляд, лукаво и опасливо ищущий сообщника.
-- Говорят, теперь иные дамы дошли до такой хитрости, будто лица себе эмальируют и всю жизнь ходят в маске...
Она выждала паузу, что скажет режиссер. Он понял намек и -- верный своему скользкому, легкомысленному театральному злоязычию для злоязычия -- пошел навстречу.
-- Бывает это, говорят... хо-хо-хо-хо!.. слыхал я, будто бывает...
-- Я, может быть, слишком строга,-- продолжала Наседкина, убедившись, что имеет дело, если не с единомышленником, то во всяком случае с малодушным поддакивателем, и уже гораздо осмелев в авторитетном на него напоре,-- но, по моему простому мнению, женщина, которая позволяет себе подобные обманы, есть жалкая и пошлая женщина.. я не могу питать к ней никакого уважения! Это хуже, чем -- как другая фигурою фальшивит: вату в платье кладут, подушки резиновые... Мерзость! Отврат! Презираю!
-- Хорошо вам браниться-то, хо-хо-хо-хо!-- загрохотал Мешканов, бесцеремонно подсаживаясь к дебютантке и закидывая руку на спинку ее стула: -- Бобелина, героиня греческая!
-- Совсем не потому,-- возразила Наседкина ровным, спокойным голосом, без малейшей попытки отодвинуться,-- будь я худа, как палка, и черна, как галка, я все-таки ни в вату себя не зашнурую, ни лицо эмальировать не соглашусь. И фамилии другой не возьму. Я -- такая. Берите меня, какова есть, а фальшивить я ни для кого не согласна. Ни наружностью своею, ни словами, ни мыслями, ни сердцем.