-- Андрей Викторович, друг мой! Подумайте: разве возможно?!
-- Возможно, если я предлагаю. И не только возможно: должно, нужно, необходимо.
-- Андрей Викторович, знаете, я просто теряюсь...
-- Э! Не от чего вам теряться! Вы не теряться должны, а радоваться. Вы -- композитор. Вы не можете не слышать, что Наседкина в вашей опере будет в десять раз сильнее и ярче Савицкой. С нею успех "Крестьянской войны" обеспечен и застрахован как в хорошем банке. Ваша прямая выгода, чтобы пела Наседкина. Я забочусь не о ней, но о вас.
-- Я очень понимаю ваше расположение, Андрей Викторович, и ценю, и глубоко благодарен, но -- знаете -- как же, знаете, с Еленою Сергеевною? Посудите сами: я, конечно, знаете, неопытен в театральных обычаях, но так, вообще, ужасно неловко, знаете... Елена Сергеевна работала над партией, сделала целый ряд репетиций, и вдруг -- чуть не накануне, знаете, первого представления -- я отставлю ее от роли, как будто, знаете, не выдержавшую пробы дебютантку? Это неприлично, невозможно, неблагодарно и неблагородно, знаете, с моей стороны. Я не могу.
-- А! Нордман! Кому вы говорите? Неужели вы воображаете, что я сам не знаю и не продумал вашего положения? У меня от мыслей о "Крестьянской войне" хроническая бессонница установилась, а за Лелю мне так больно и стыдно, что сердце раздирается... Но ничего не поделаешь. Что надо,-- надо. Ваша опера -- экзамен всей нашей деятельности. Мы были вправе рисковать успехом, пока не имели настоящей певицы для Маргариты Трентской, и приходилось довольствоваться Савицкою, как суррогатом, что ли: вместо хлеба лебеда и за неимением гербовой пишем на простой. Но теперь, когда в труппу вошла Наседкина, всякий риск -- безумие, преступление. Если вы на нем настаиваете, вы не любите вашей оперы.
-- Милый Андрей Викторович, но вспомните же, что -- если бы не Елена Сергеевна, то "Крестьянская война", знаете, не нашла бы и театра для постановки, знаете... по крайней мере, в России! Савицкая так много для меня сделала и делает, я, знаете, обязан ей началом карьеры. И теперь -- в ее собственном театре -- такое оскорбление ее артистическому самолюбию... за что? Помилуйте! мне будет стыдно в глаза ей глядеть...
-- Оставьте, пожалуйста! Вы будете в стороне. Я беру всю ответственность на себя. Вам не придется иметь неприятных объяснений. Вы останетесь с умытыми руками. Лишь предоставьте мне действовать. У Елены не будет даже повода обидеться. Ну... по крайней мере, явно обидеться, показать, что она оскорблена. Предоставьте мне! Я сделаю, что она сама откажется от партии. Я не интриган, подкопов вести не умею и не поведу ни за какие блага в мире. Но я заставлю ее наглядно убедиться, что она обязана передать партию, заставлю открыто, прямою, честною конкуренцией другого таланта... От вас же попрошу лишь одной помощи. До сих пор "Крестьянская война" репетировалась в ординарном составе. Стало быть, если заболеет кто-нибудь из нас, исполнителей, то вот и -- конец: спектакль сорван. Этак нельзя. Это и нам, и вам -- убыток. Вы заявите дирекции, что желаете застраховать оперу от подобных случайностей и требуете двойного персонала. Пусть меня дублирует, на всякий случай, Тунисов, а Маргариту репетирует Наседкина...
-- Тунисов -- Фра Дольчино?! Вы смеетесь, Андрей Викторович. Он не вытянет. Ему не по силам.
-- Пусть репетирует. Петь он не будет, но пусть репетирует. Я должен иметь за собою тот оправдательный факт, что я сам не стою за свою монополию на партию и разрешаю меня дублировать,-- следовательно, вправе требовать того же отношения к делу и от других исполнителей... и от Елены!