XIII
-- Я вас понимаю, Андрей Викторович,-- говорил под унылыми косицами своими Нордман, бледный, смущенный, страдающий,-- я понимаю... я чувствую... я благодарю... И... и мне, знаете, нечего вам возразить... Вы, знаете, принципиально совершенно правы... Но, знаете, существуют личные отношения... лично неловко, знаете... И потом, знаете, все-таки во мне таких смелых надежд нет на эту госпожу Наседкину, как вы приказываете... Я признаю за нею все достоинства, которые, знаете, вижу и слышу, но -- все-таки... отнять, знаете, роль у знаменитой артистки, которую знает и любит вся Европа, чтобы отдать случайной дебютантке... Страшный риск, Андрей Викторович! На каких же данных?
Берлога смотрел на него в упор, значительно, сурово. Когда Нордман кончил свои бессвязные вопросы и в волнении умолк, кусая дрожащие губы, Берлога важно поднял палец, как вещающий жрец, и запел вполголоса:
Я сам страдал,
Я горе знал,
Я голод знал, я знал изгнанье...
Истерзан ум,
И сердце в тоске --
Ах, я пойму твои страданья!..
Помните "Миньону"? Помните Лотарио? Ну вот -- потому-то я и верю в Наседкину для Маргариты Трентской, что она голод и холод знала... стало быть, голодных и холодных понимает! Черт возьми! Леля в жизнь свою на четверть часа не опоздала позавтракать, пообедать, кофе со сливками выпить, а вы хотите, чтобы она вдохновлялась и публику вдохновляла образом женщины, которая почитала за редкое счастье есть дохлую кобылятину!.. О, черт возьми! Вашего Фра Дольчино батька в мастеровые мальчишкою отдал,-- меня тоже! Вашего Фра Дольчино обвиняли, что он кошелек чей-то стянул,-- ну а я нарочно топор у соседа украл, чтобы меня в полицию взяли и в тюрьму посадили: таково сладко было у сапожника, в мальчишках-то, голодать! Вашего Фра Дольчино монахи в аббатстве четками -- по чем ни попадя -- дули, а на мне места нет, где бы шпандырь не гулял! Эх!.. Вон -- к нам в театр генерал Конфектов ходит. Поклонник! Каждый мой спектакль обязательно в первом ряду сидит, на четырнадцатом номере... А,-- двадцать семь лет назад это было,-- я к нему от хозяина послан был новые сапоги для верховой езды доставить. Он и тогда уже полковник был. Сел сапоги примеривать, я на коленках стою, пыхчу, натягиваю,-- бес его знает, мозоль, что ли, ему обеспокоил... Так он -- не то что обругать, даже и в зубы дать не удостоил, а просто носком этого самого сапога -- как ткнет мне в подбородок... только зубы ляскнули! Дивно, как я языка не откусил... И камердинер его тут же стоял, докладывал ему что-то... И -- оба, как будто ничего не случилось: ткнул между разговором безгласную тварь -- и пошел дальше... Да если правду говорить, то и я тогда -- ничего, обидою не вскипел и местью на всю жизнь не возгорелся. Что же? Все было в порядке вещей. В таких понятиях шпандырем настеган был, что от хорошего барина не стыдно... Он полковник, а я мальчишка: благодарим ваше высокоблагородие за науку! Стыд и гнев после пришли... Много лет после.