Она поднимет дыбом ваши мирно висящие, желтые волосы, она заставит вас кричать, стиснув кулаки, плакать горящими, полными крови, глазами... И потом это ее "do"! это изумительное, бесподобное, невероятное "do"!.. Нордман! Вы не имеете нравственного права уступать Маргариту Трентскую другой певице! Если вы оставите ее в руках Елены Сергеевны, вы не артист, вы не человек искусства, вы не мыслитель, вы не общественный деятель...
-- И так как я совсем не желаю, чтобы господин Нордман был сразу уничтожен во всех своих достоинствах, то можешь быть спокоен, Андрюша: я отказываюсь от роли и передам ее твоей протеже...
Нордман схватился за свои злополучные косицы и, как сложенный перочинный ножик, согнулся пополам в кресле, на котором сидел, головою в колена, точно страус, пытающийся зарыть нос в песок, а Берлога вскочил и рванулся вперед, как бешеный вепрь. Он рассвирепел страшно... На пороге в широко распахнутой двери стояла в своей синей кофточке и шляпе Елена Сергеевна. Она казалась совсем спокойною, холодною, даже насмешливою на вид,-- только ноздри у нее ходили сильным, задержанным дыханием, да глаза светились необычною, жестокою ясностью глубокого и презрительного гнева.
-- Это что же такое?-- хрипло, с удушьем выговорил Берлога, растирая ладонью нервно заболевшую грудь,-- как прикажете понимать? За мною шпионят? Меня подслушивают, когда я говорю с друзьями?! Елена Сергеевна! Леля! Красиво! О, черт возьми! Проклятая сцена! Проклятый театр! До чего в нем может упасть самый порядочный человек!
-- Я не подслушивала тебя, Андрей Викторович,-- тихо возразила Савицкая.-- Нет надобности тебя подслушивать. У тебя есть счастливая манера устраивать заговоры во все горло и говорить секреты на весь театр. Я шла не подслушивать, но именно предупредить тебя, что у стен бывают уши, и нехорошо, чтобы о твоих планах и замыслах против меня я узнавала от других, а не от тебя самого.
-- Ванька Фернандов?!-- вспомнил Берлога и даже зубами скрипнул.-- Скотина проклятая! Я ему завтра морду побью! Вы были правы, Нордман!..
-- Все равно кто,-- холодно возразила Савицкая.-- Дело не в том. Я сидела в кассе, сводила с Риммером счета. Ко мне приходят и говорят, что Андрей Викторович Берлога затворился с Эдгаром Константиновичем Нордманом и кричит о каком-то coup d'état {Государственном перевороте (фр.).}, что ли... или как прикажете назвать? Я было не поверила: все-таки мой театр -- мой дом,-- неужели в моем собственном доме мой лучший друг и старый, постоянный сотрудник позволит себе строить на меня заговор какой-то? Пошла просто остановить и предупредить вас, что неловко так, не компрометируйте себя... Ну пошла -- и пришла как раз к тому, чтобы услыхать ультиматум Андрея Викторовича... Спасибо, Андрюша, голубчик. А вы, Нордман, не конфузьтесь напрасно... Что же? Дело житейское. Дружба дружбою, служба службою. Забудьте во мне артистку и постарайтесь видеть только директрису театра. Я не угодила вам как певица,-- что делать? Приложу старания, чтобы вы остались довольны мною как контрагентом...
-- Елена Сергеевна! Клянусь вам... вот -- при нем же, при Андрее Викторовиче... это -- не моя идея! Мне, знаете, и в голову не приходило, знаете... И я повторяю Андрею Викторовичу, что говорил: я всем доволен, не вижу ничего слабого и требующего поправки и был бы, знаете, очень рад оставить все в порядке, как срепетировано, без всяких перемен и изменений...
-- А Андрей Викторович,-- оборвала Савицкая, не обращая внимания на беснующегося Берлогу,-- Андрей Викторович тоже повторит мне, что в таком случае он не поет Фра Дольчино, предпочитает снять оперу с репертуара, быть может, даже выходит из труппы... Мало ли где могут остановиться Андрюшины капризы и фантазии, когда его обуяет упрямство! Нет, благодарю,-- слушать подобные комплименты в глаза я не привыкла и не намерена привыкать. Я предпочитаю проглотить обиду и сделать, как Андрей Викторович прикажут. Знаете, "чего моя нога хочет?"
-- Называть убеждение упрямством и самодурством -- самый легкий способ спора, Елена Сергеевна,-- гневно отозвался Берлога.-- Ты знаешь, что я настаиваю на передаче партии не по личным каким-либо расчетам и видам -- и уж, конечно, меньше всего думаю оскорбить тебя и поступить тебе назло. Что же мне сто раз возвращаться на первое? Я объяснял тебе достаточно подробно, почему ты не должна петь Маргариту Трентскую. Ты смотришь на это, как на блажь мою, а для меня это -- вопрос высшего порядка...