-- Жить с тобою приехал.
-- Да! Вот этого только недоставало!
Наседкина хотела искусственно расхохотаться, но всю грудь ее коробило внутри, как бересту на огне, и звуки вылетали из горла дикие, хриплые, прерывистые, как собачий лай.
-- Ты эти комедии для сцены своей оставь,-- спокойно заметил Аристонов,-- когда представлять будешь... Всерьез оно не выходит... на икоту больше похоже, ежели с хорошего перепоя... да!.. А жить со мною я тебя заставлю! да! Это ты можешь быть спокойна! Мне, брат, черт с тобою, что о тебе в газетах пишут и генерал-губернатор у тебя ручку целует... Желаю! Такая моя фантазия, чтобы ты вернулась ко мне и жила со мною! И заставлю. Потому что я в своем праве. Будешь жить. Да!
-- Бесстыдный ты и безумный, Сережка! О правах заговорил! Какие у тебя на меня права? Жена я тебе, что ли?
-- Это в состав не входит. Что мне жена? Слово! Подумаешь: первый год ты меня знаешь! Должна понимать, каков я есмь человек. Которую женщину я желаю, та, стало быть, и есть мне жена. И которая женщина, стало быть, мне принадлежала, на тае я так смотрю, что, стало быть, есть она моя, и могу я завсегда ее для себя потребовать, а не то...
Он сделал правою рукою жест настолько выразительный, что Наседкина скривилась лицом и дрогнула телом, точно уклонилась от удара.
-- Знаю, знаю, не хвались...-- ненавистно твердила она, кивая подбородком.-- Знаю, что без финского ножа не ходишь... Думала: с годами остепенился и в разум вошел... Нет! видно, горбатого могила исправит... Каков ушел, таков и пришел... насильник!
-- Уж и насильник!-- победоносно усмехнулся Аристонов.-- Не греши напраслиной, Елизавета Вадимовна! Дело прошлое, и не в упрек между своими людьми: не на аркане тебя тянул я,-- сама по ночам из окошка прыгала да в контору ко мне бегала...
-- Напомнил! Что я могла понимать? Мне полных пятнадцати лет не было!