Она махнула рукою и отвернулась, опять вся пылая румянцем стыда, с малиновыми ушами и затылком.
-- Я себя в эти пять лет, как каторжная какая-нибудь, ломала и школила. Ты меня судьбы моей лишил, а я ее нашла. Хороша ли, плоха ли была наша семья, а все -- хоть серая, да сытая, купеческая. Отец меня в барышни готовил, я пять классов гимназии прошла, а ты меня сорвал, как цветок, истрепал, поломал и в девки бросил! Хвалишься, что хулиганом не был, на мой счет не жил, не торговал мною, как другие подлецы делают. А что мне в том, ежели мне все равно самой для прокорма тела грешного продаваться пришлось? Живуча я... самой себе иной раз не верю, как вспоминаю, насколько живуча! В бездне была и по отвесным стенам полированным на ногтях, кровью обливаясь, к свету выползла... А ты пришел опять меня в бездну столкнуть? Нет, Сереженька, это не пройдет! Лгать тебе не стану, да тебя и не проведешь. Гляжу я на тебя сейчас,-- и красив ты, окаянный, и мил мне по-прежнему. Оттого я и испугалась так тебя, что знаю твою власть надо мною,-- бросает меня к тебе, шалею я от тебя. Но увести меня за собою из новой моей жизни тебе не удастся! Нет! Слишком дорого заплочено! Не удастся! Лучше мышьяку нажрусь! Лучше петлю надену!
Она взяла с этажерки газету и бросила Аристонову,-- он поймал на лету.
-- Читай! Что голос хвалят,-- это пустяки: голос -- не от меня, голос -- природа дала, Светлицкая обработала... А вот ниже: Аухфиш, сам Шмуль Аухфиш, уму моему удивляется, певицей интеллигенции меня называет!.. Меня! Лизку Наседк и ну, которую выгнали из пятого класса гимназии за амуры с отцовым конторщиком, которая как о высшем счастье мечтала, чтобы в бонны хорошее место найти, которая с голода за три рубля к проезжим ходила... Пойми же ты, пойми, враг ты мой, друг ты мой любезный, чего мне стоило обработать себя в этот мой новый ввд! Пять лет я только и делала, что училась. Не одному пению с игрою. Это всего легче далось: это у меня природное,-- мне только направление дай, а там у меня все само собой как-то выходит... талантом льется! Я на сцене, Сережка, сама себя иной раз не понимаю, отчего я такая, а не другая, почему вдруг руку подняла или справа налево перебежала., а выходит -- аккурат то, что надо! Я на сцене -- как пьяная стою: и я, и не я! Дома, в классе, на репетициях готовишь роль-то, готовишь, думаешь о ней, думами всю голову изломаешь над каждою нотою, над каждым словом... А на спектакле, гладь, вышла, увидала публику, осветилась рампою...-- и словно колдовство какое: оно -- как будто и то делаю, что надумала и приготовила, а выходит совсем не то... настоящее выходит! Понимаешь? И публика не ожидала, и товарищи не ожидали, и я сама не ожидала... Это не от меня! Это сверх меня! Это чудно! Странно, сладко и чудно!.. Лучше этого ничего на свете нет и, кто это пережил, уже ни на что другое не променяет. Кто не испытал, тому и объяснить трудно... И не всякому дано! Ха-ха-ха! Лелька Савицкая все бы свои тысячи и бриллианты отдала, чтобы хоть один вечер такой пережить!.. А вполне-то -- из всего театра -- один Берлога меня в этом моем пламени понимает...
Она счастливо засмеялась и вполголоса запела дикий клич -- вихрь ветра и стремление туч -- вчерашней Брунгильды-Валькирии:
Хой-о-то-хо!
Хой-о-то-хо!
Хей-а-ха! Хей-а-ха!
Хой-о-то-хо!
-- Вот ты услышишь! Вот ты увидишь!