-- Хо-хо-хо-хо! Сожжет, многоуважаемая, публику солнцем, опалит ее наш Эдуард Фомич!-- суетился и прыгал, шмыгая за кулисы и из-за кулис, совсем захлопотавшийся Мешканов. Бас Фюрст в лиловом полукафтане и с злодейским гримом кардинала Раньери возразил ему, кося глаза, тупо-суровые от привычки к мрачным и злобным ролям:
-- Ты сперва нас рожей своей не опали. Она у тебя сегодня -- пожар: сбор всех частей и при личном присутствии полицеймейстера!
Действительно, бедняга, замотавшись в хлопотах, был красен как рак, горяч, как печь, и мокрее мыши: лысина его даже дымилась как будто... Берлога стоял в первой кулисе, опершись на мотыку, с которою ему предстояло выйти на сцену: в первом акте "Крестьянской войны" Фра Дольчино скрывается под видом садовника в женском монастыре, где заключена как послушница Маргарита из Тренто. Он был нервный и хмурый, но, завидев издали Елену Сергеевну, просиял, сунул свою мотыку ближнему хористу и быстро зашагал навстречу Савицкой, протягивая обе руки.
-- Как это хорошо с твоей стороны, что ты пришла,-- заговорил он тихо, сердечно, тепло,-- я так боялся, что ты не придешь... и так благодарен тебе теперь!
Савицкая возразила тоже тихо и -- бесстрастно:
-- Как же я могла бы не прийти, когда идет впервые новая опера? Полагаю, что я немножко заинтересована тут. Я -- директриса театра.
Берлога страдальчески сморщился.
-- Нет, нет. Не говори так безразлично. Я ведь все равно не поверю тебе... Не надо директрисы! Пришла потому, что ты великодушная, потому что ты -- друг...
Савицкая спокойно остановила его:
-- Не надо так много об этом. Берлога внимательно оглядел ее.