Фюрст перевел свой грозный палец на Кереметева. Тот закивал своею черною шапочкою любезно и самодовольно:
-- Было, было...
-- Захар бабу мою, конечно, только что не в объятия принял, но -- так и проморил ее битый час в конторе. Тары-бары, ахи-вздохи... уж он ей сочувствовал-сочувствовал, уж он с нею плакал-плакал, уж он сморкался-сморкался!.. Ну и -- ни-ни! Не допустил ко мне -- до последнего занавеса. Как услыхал по музыке, что финал, так и вздыхать перестал, и платок в карман спрятал. Да еще и выговор жене читает: "Что же,-- говорит,-- вы со мною время теряете? Спешите к вашему супругу... Он теперь сирота... Ужасно! ужасно! такая внезапная потеря! ах какая несчастная весть!" Да-с! Так -- по милости вашей, голубчики, и ломался я доном Базилио каким-то глупейшим в то время, как -- через улицу перебежать -- моего отца обмывали и на стол клали...
-- Публика, добрейший мой, не виновата, что твой отец вздумал умирать в тот вечер, когда ты был заюгг в Базилио,-- с убеждением и свысока возразил Кереметев, и Риммер одобрительно ему поддакнул.-- Если бы знать перед спектаклем, я заменил бы тебя, ангела, другим артистом, хотя и терпеть того не могу, сокровище мое. А выпускать на сцену певца расстроенным или больным... слуга покорный! Еще не прикажете ли анонсы делать? "Господин Фюрст просит у публики снисхождения по случаю постигшего его семейного несчастия"?.. Чтобы публика дирекцию зверями считала: ах, бедный! в каком состоянии эти изверги заставляют его петь!.. Нет; браг! Служить искусству так служить. Раз уже надел ты костюм и вышел на эти подмостки,-- Кереметев красиво топнул ногою,-- раз тебя осветила рампа,-- кончено: отрезан от мира, все там -- по ту сторону оркестра и за кулисами -- для тебя чужое. Да! На сцене для актера нет ни отцов, ни сыновей, ни жен, ни любовниц, ни горя, ни радости, ни несчастья, ни смерти. Есть только роль и публика.
-- La gente paga e vuol si divertir! {Люди платят и хотят развлекаться! (ит.)} -- запел Мешканов из "Паяцев".
Елена Сергеевна серьезно возразила:
-- Человек, который поет эти слова, однако, зарезал на сцене свою неверную жену.
-- И не имел на то никакого артистического права!-- возопил Кереметев.-- И нарушил тем все свои обязанности к театру. Если хочешь резать жену, то можешь произвести эту милую операцию дома...
Фюрст перебил:
-- Прислав предварительно записку главному режиссеру Кереметеву: "Прошу не занимать меня на этой неделе в репертуаре по случаю нервного расстройства, испытываемого мною ввиду намерения убить свою жену..."