-- Смейся, смейся. Ride, pagliaccio! {Смейся, паяц! (ит.)} Теперь ругаешься, а тогда сам же благодарил...
-- Я -- покладистый. Легкие мы люди. У кого из нас характер есть? А вот жена моя -- та до сих пор помнит, как ты ее маял... не простила. Строгая она у меня...
-- Есть зубок, есть!-- даже самодовольно заулыбался Кереметев.-- Женщина -- всегда женщина...
-- Хо-хо-хо-хо... "сказал великий Шекспир -- и совершенно справедливо!.." -- грохнул Мешканов...
Берлога задумчиво обратился к Елене Сергеевне.
-- Знаешь? Кереметев и Мешканов правы... Ты этого, что нам рассказала, не говори Нордману... что его приводить в отчаяние?
-- А где он, кстати? -- оглянулась по сцене Савицкая,-- я не видала его... хочу пожать ему руку... пожелать успеха...
Все захохотали, а Берлога указал глазами на колосники.
-- В кукушке. На бедняге лица нет. Совсем больной,-- трус этакий,-- от страха. Я уже прогнал его со сцены, потому что он невозможен: прямо заражает нервностью. Глаза безумные, косицы эти его бледно-желтые повисли на самый нос, руки холодные, трясутся... точно его сейчас вешать будут!.. И каждую минуту за живот хватается...
Кереметев. Уж мы Машу, добрую душу, прикомандировали к нему. Она его малиною с ромом напоила.