-- Не говоря уже о том,-- перебил Кереметев,-- что выйти в втором акте шатенкою или брюнеткою после того, как в первом акте вы были блондинка, значит наполнить сегодня весь театр, а завтра весь город анекдотом и догадками, что, как и почему... Полагаю, что вам, дорогой полковник, подобная перспектива совсем не желательна?
-- Нисколько не желательна,-- возразил Брыкаев,-- но, Захар Венедиктович, и шлиссельбургской мадонны на сцене я тоже не желаю.
Наседкина тем временем кончила работать заячьею лапкою и отвернулась от зеркала.
-- О чем спорить, господа? -- сказала она.-- Вот -- смотрите: я готова. Продолжаете возмущаться, полковник? Или так будет хорошо?
Брыкаев внимательно вгляделся в лицо ее и пожал плечами.
-- Не имею решительно ничего возразить... по-моему, превосходно.
-- Даю вам слово, что я именно с этим гримом выйду на сцену, ни одной черточки ни прибавлю, ни убавлю... Если не верите, можете солдата ко мне приставить, чтобы сторожил...
-- Что это вы, Елизавета Вадимовна? -- оскорбился Брыкаев.-- Мы еще, слава Богу, не настолько забвенны по части приличий... Достаточно вашего обещания.-- Инцидент исчерпан?
-- Совершенно полагаюсь на вас. Имею честь кланяться. Извините великодушно, что обеспокоил.
Полковник звякнул шпорами и вышел. Елизавета Вадимовна показала ему в спину язык и засмеялась. Засмеялся и Кереметев. Он-то отлично понимал, что роковое сходство, переполошившее полицию, создавалось не гримом, но мимическою экспрессией необыкновенно подвижного, когда она хотела, счастливо складочного, пухлого лица Наседкиной...