-- Ты-то, батюшка, что еще? -- озадачилась Юлович,-- я тебе -- по дружбе жалуюсь, как доброму человеку, а ты на меня же распетушился?.. Ах ты, невежа!
-- Мне-то, что? -- за вас, Марья Павловна, обидно! Поддержать свое достоинство не умеете! Амбиции в вас нет!
-- А что тебе до моей амбиции? -- дурак ты!
-- Чужая вы мне, что ли? -- окрысился Фернандов.
Юлович осмотрела его подозрительно и погрозила толстым пальцем.
-- Фернашка! Это с твоей стороны -- маневры!.. Опять разуть меня собираешься? Разжалобить не надеешься, так благородным негодованием думаешь взять!..
-- Нет-с, не маневры! не маневры! нет-с!-- кипел маленький тенор, дергая плечами, точно хотел выскочить из самого себя.-- Это вам стыдно так говорить! Какая же вы артистка, если не чувствуете моей искренности? Я за вас как старый ваш товарищ оскорблен, как член труппы, как уважающий себя артист... Ух как я эту вашу Кострюлькину ненавижу!-- взвизгнул он бабьими нотами.-- Вот уж -- не было печали, черти накачали! Нанесло же на нас этакую дрянь!
-- Не ври, Фернашка,-- серьезно остановила Юлович,-- талант, большой талант.
Он перебил:
-- А черт ли мне в ее таланте, если я в ней свою погибель чувствую? Вот -- увидите, Марья Павловна, помяните мое слово: эта девица попала к нам, как серная кислота на платье. Разлезется и расползется от нее театр наш, как материя согнившая...