-- Попали вы пальцем в небо! Вы! Елена Сергеевна! Захар Венедиктович! Да -- Мориц Раймондович меня не то что ругать,-- может хоть палкою прибить: я -- ничего! смолчу! Неприятно, а -- стерплю! Потому что -- знаю: не со злобы, но дело любя, театру добра желая. Мориц Раймондович? Вы еще сперва раскусите его, кто он для нас есть, наш Мориц Раймондович! Он меня жучить вправе, потому что он мне в моих понятиях больше, чем отец. Товарищ! над всеми товарищами товарищ. Но -- чтобы какая-нибудь налетная фря... нет, играйте назад, сударыня! Тонко ходите, чулки отморозите!.. Пусть попробует,-- я ее так рвану, что она от меня горошком откатится...
-- Ишь ты! Аника-воин!
Юлович, шутя, ударила Фернандова ладонью по затылку. Он отряхнулся, как пудель, и с уверенностью продолжал:
-- Фактов вы от нее и не ждите,-- не будет! Незачем ей самой факты оказывать: факты на себя вон та толстобокая приняла...
Он кивнул в сторону артистического фойе, куда недавно прокатилась черным шаром Александра Викентьевна Свет-лицкая.
-- Саньке у нас в театре терять нечего. Она -- человек конченый. У нее теперь такая позиция: только пакостями и может еще на поверхности держаться... как помет на воде! Ну и мутит, и крутит. Всех перессорили и замотали. Елена Сергеевна ходит, как тень могильная. Андрей Викторович наш гениальнейший такого дурака валяет, что стыдно смотреть: словно паяц на ниточке -- куда дернут, в ту сторону и заболтал руками-ногами. Вас вон уже "милочкою" зовут и в горничных ставят. Мешканов с Санькою тринадцать лет враг был, только на похабных анекдотах и уживались кое-как, с грехом пополам. А теперь через новенькую эту к Саньке в лакеи пошел, на Кереметева начинает фыркать: плевать, мол, хочу! Сам с усам! Натуркали ему в уши, будто он гениальный режиссер, а Захарка, мол, только всю жизнь на твоей спине ездил, да жареных голубей в рот ловил...
-- Да ведь если говорить начистоту, то правда, друг милый?
-- Ничего не правда. Режиссеров выдумка делает, а у Мешканова только исполнение великолепно. Он от печки лихо танцует, но собственною фантазией -- пшик! Захар наш -- лентяй и тунеядец великий, и пошарлатанить не прочь, но у него голова, у него вдохновение, у него -- общий план. Уйди Мешканов, Захару будет трудно, но выдрессирует себе другого подручного и справится. А Мешканов без Захара будет кот в сапогах.
-- Удивительная вещь!-- угрюмо сказала Маша Юлович, перебирая пуговицы своего пальто одним из тех простонародных жестов, которые, как натура, проскальзывали у нее сквозь сценическую привычку всякий раз, когда она уж очень искренно развеселится или задушевно задумается.-- Удивительная вещь! Леля -- ангел. Тринадцать лет все мы знаем, что ангел. А, поди же ты, друзей верных мало нажила. И человека, на которого ей можно положиться в деле, у нее нет... Прав ты: все столбы расшатались. Разве еще -- Риммер надежный...
-- Риммер -- колбасник и торгаш. Для него -- кто кассу сделал, тот и великий человек. Сегодня -- Савицкая, завтра -- Наседкина: ему все равно, он и искусство, и людей ценит по сборам. Нет-с, уж что себя утешать и обманывать! Кавардак! Порядок, дисциплина, традиции -- все летит к дьяволу! Прошли наши красные денечки, Марья Павловна! Катимся к закату и начинаем смеркаться. Были божки, а скоро станем вражки. Спеты наши песенки!