-- Должно быть, из платящих,-- загрохотал Мешканов,-- потому что физиомордия не из значительных: так, всероссийская лупётка общеустановленного образца. Я, впрочем, ее все мельком видел, во мраке кулис или на сцене без рампы... Фигура, кажется, есть, и телеса в изобилии...
-- Не для меня!
Берлога скорчил гримасу. Мешканов продолжал.
-- И все конфузится и ахает... Говорит больше шепотом и, что ни скажет, потом ахнет: "Ах, что я? Ах как я? Ах какой вы? Ах, разве можно? Ах, я не так? Ах, я этак?.." Из купеческих дочерей; идет на сцену по случаю родительской несостоятельности. Образование получила в благородном пансионе с музыкою. Оттуда, надо полагать, и почерпнула эту свою столь великую невинность, что даже в собственный пол не верит...
Рахе, улыбаясь, обернулся к Берлоге от дверей, с клавираусцугом под мышкою:
-- Ти, новатор, реформатор, искатель новых чудес! Не хочешь ли пойти со мною -- послушай, посмотри, какие они бывают, эти приходящие к нам новенькие... Schreklich... {Ужасно... (нем.).} Eine угнетенная невинность, и вульгарна, как горничная!
-- Маша Юлович была когда-то и в самом деле горничною!
-- И какой школа! Oh, mein Gott {О, мой Бог (нем.).}, какой дурацкий школа! Этой Саня Светлицкой надо законом воспретить учить пению! Никакой понятия о классический метод.
Берлога рассмеялся.
-- Мориц! Пощади: ты знаешь, что я сам учился петь что-то вроде трех месяцев с половиною, да и те считаю потерянными для карьеры.