-- А знаете ли вы,-- сказал он глухим голосом, уставляясь глазами, огромными, как оловянные ложки, прямо в узенькие глазки Силы Кузьмича,-- знаете ли вы, сударь, что я могу вас -- прямо вот из этого кабинета -- отправить в городскую тюрьму?
Сила Кузьмич утерся фуляром.
-- Настолько знаю, ваше превосходительство,-- возразил он спокойно,-- что, едучи к вам, даже распоряжение управляющему оставил. Ежели, мол, его превосходительство меня арестуют, в ту же минуту шабаш производство -- запирай фабрики и стоп все станки!
Лицо генерал-губернатора вытянулось в пол-аршина, а Сила Кузьмич невинно пояснил:
-- Потому что, ваше превосходительство, я рассуждаю, как коммерсант: уж какое же будет мое производство, если хозяин сядет в острог? Не коммерция, но одно разорение. Чем в убыток-то себе канителиться, лучше прикрыть... конечно, что на фабриках у меня сейчас числится рабочих до сорока тысяч, а вокруг них кормится -- может быть -- не одна сотня тысяч человек...
Получить от Хлебенного в наследство сорок тысяч безработных прямым числом и сотни тысяч голодных числом косвенным генерал-губернатор не пожелал. Сила Кузьмич уехал полным победителем.
В городе по этому поводу было немалое ликование. Сила Кузьмич опять попал в герои и на долгое время остался как бы символом обывательской оппозиций. Спрашивали его:
-- И как вы, Сила Кузьмич, не обробели с этаким -- прости, Господи,-- чертом столь бесстрашно разговаривать?
Сила Кузьмич скромно ухмылялся:
-- Сызмальства у меня, братец ты мой, привычка: молод был -- на медведя с рогатиною ходил...