-- Против этого,-- с участием сказал Сила Кузьмич,-- хорошо сечь детей сапожным голенищем.
-- Так я ж секла!-- воскликнула мамаша с увлечением.-- Колы ж я его не секла? И голенищем, как вы советуете, и розгами, и мокрым ручником... Так нет же -- упрямо бисово дитя: я ему -- свое, а воно мини -- свое... Бо весь в батька вдался: от тож был мучитель мой -- швед, нерубленая голова!.. Як те самые мериканцы застрелили его в своей Америке, я поставила свечу Божьей Матери Черниговской... ей-же-ей!..
-- Жестоко обращался с вами-с?
-- А ужасно жестоко ж! День молчит, ночь не спит... Богу молится... книжки свои шведские читает... чисто скаженный, альбо якийсь штундист... Что этих книжек я в печи сожгла... А он, змий, назло мне, возьмет да новые купит. Вот и извольте судить, мусье Хлебенный, каково было мое за ним горькое житье... Варьят был -- и сына уродил варьятом. Стыдно было его с другими благородными детьми в люди показать. Я уж его от сраму в деревню услала... Потому что -- согласитесь, мусье Хлебенный,-- какое же удовольствие матери, если каждый видит и говорит, что у нее сын -- дурень?
-- Во втором браке вы были, кажется, более счастливы?
Мамаша закатила глаза.
-- Ах, мой второй муж был ангел, а не человек. Конечно, он женился на мне уж очень немолодым, но зато не всякая герцогиня так живет, как жила я за вторым моим мужем, мусье Хлебенный... Вас, разумеется, никакою роскошью удивить нельзя, но -- поверите ли? -- у нас в доме -- хи-хи-хи!-- звыныть мене -- даже в известном месте бархатные обои были...
-- Да-с, это шик-с!-- одобрил Сила Кузьмич.-- У меня в доме -- сознаюсь -- не дошли...
-- Ну-ну! Воображаю! У такого-то богача! Вы только мне приятное хотите сказать, а воображаю! Поди, все -- мраморное!
Мориц Раймондович Рахе, ушей которого коснулся этот глубокомысленный разговор, оторвался от внимательной беседы с Самуилом Аухфишем, пылко выводившим ему музыкальное родословие Нордмана -- через Мусоргского и русланистов -- от Роберта Шумана.