Она пожала плечами.
-- Что я для вас? Одна из многих. Я не имею на вас никаких прав. Да и слава Богу! Я и теперь вчуже мучусь, когда вижу, как вы гибнете, а -- если бы вы мне были свой? муж? любовник?
-- Позвольте, Лиза, на звание мужа вашего я, конечно, не имею претензий, но...
-- Вы хотите сказать: любовницею моею вы были? Да. Но вы-то моим любовником еще не были...
-- Это что-то тонко!-- улыбнулся Берлога насильственно и не без досады.
-- Нисколько не тонко. Напротив: чересчур, слишком грубо. В капризе страсти вы взяли меня...
-- Но...
-- В капризе страсти вы взяли меня,-- настойчиво повторила Наседкина, не допуская перерыва.-- Вы -- мое божество. Вы можете делать со мною все, что вы хотите. Вы -- тот, кому отказывать нельзя. Если бы для вашего вдохновения, для вашего таланта, для полноты вашей жизни вам понадобилось отрубить мне руку, бить меня плетьми, я покорилась бы так же безропотно и угодливо, как отдаюсь вам, когда повторяются ваши капризы... Я -- вещь, которою вы можете распоряжаться как вам угодно, лишь бы от этого расцветал ваш гений. Вся страдательная, покорная сторона моей любви, конечно, отдана вам, великому артисту, богу искусства: ваша воля должна быть -- как закон для такой рабы искусства как я, бедная. Но свою любовь активную, деятельную, я берегу не для призрака, но для действительности, не для артиста, но для человека. Сейчас вы для меня -- султан: милый, любимый, но все-таки султан. Любовником моим вы станете только тогда, когда Берлога-человек будет стоять на уровне Берлоги-артиста, и оба Берлоги сольются для меня в одном светлом целом... Берлога нахмурился.
-- Ну, Лиза, уж не такая же я дрянь, как вы меня изображаете!
-- Боже мой! Как вы выражаетесь? -- испугалась Наседкина.-- Кто же говорит? Разве я могла бы? Вы мой дорогой, мой милый, мой чудный! милый-милый-милый! Но вы -- слабый! у вас -- характер спит. Вы по своей огромной доброте и доверчивости вечная игрушка людей, которые не стоят вашего мизинца.