-- Что в вас ходит?
-- Чертогон-с. Поднялась во мне великая охота -- даже до страсти -- тряхнуть всякими там чертями-дьяволами, которые у нашего брата верхом на шее сидят, да куда велят, туда и вези их, едут... Так, знаете, тряхнуть, чтобы черепочки посыпались! Об этом самом и хотел я говорить с вами. Потому что -- прямо скажу вам: вы во мне эту бурю разбудили... третьего дня... Фра Дольчино вашим! Вы!-- и никто другой. Она, может быть, и раньше -- всегда -- с первого сознания моего -- жила во мне, да не требовала, не мучила... спала. Вы разбудили. Мне от нее теперь покоя нет! И за то -- возлюбил я вас третьего дня паче жизни моей. И за то -- понес я к вам великое довечное свое спасибо.
Берлога потянулся к нему, довольный, растроганный.
-- Я очень счастлив, дорогой мой, что мой Фра Дольчино оказал на вас такое глубокое влияние. Ей-Богу, счастлив и горд! Конечно, главное лицо тут -- совсем не я, а Нордман, который написал такую музыку, что, когда пою, сердце кровью обливается и глаза слезами кипят...
Аристонов бесцеремонно перебил его.
-- Ежели вы бурю разбудили, теперь ваша обязанность -- направление буре моей указать, чтобы людям польза от нее была, чтобы, во мне безвыходно бурля, она меня самого не задушила...
-- Понимаю...-- медленно заговорил Берлога,-- вы ищете общения-с...
-- Виноват-с,-- резко и холодно опять остановил его Аристонов.-- То, как я вам о себе рассказал, было третьего дня. Вы тогда могли увести меня за собою, куда вам угодно. Потому что истинно богом или ангелом каким-то вы мне со сцены показались. Приказали бы вы мне в тот вечер: "Аристонов! умри!" -- умер бы, не пикнул. "Аристонов! убей!" -- хоть родному брату нож в ребра! Каждое слово ваше для меня -- как святое откровение было. Каждое слово против вас -- как язва вонючая, гриб, напоенный поганою отравою. Всех врагов ваших, всех, кто этаких людей, как Фра Дольчино, гонит и мучит, всех, кто против нашего брата, пролетария, смеет нос задирать да урчать подлыми словами из сытого брюха,-- так бы вот и перервал пополам... Изволили читать сегодня в газетах, что позавчерась ночью кто-то в "Обухе" окна расшиб? Это -- я-с.
-- Вы?!
Изумленный Берлога покинул свою покойно лежачую позу и даже сел на кровати, спустив на ковер белые черноволосые ноги.