Берлога пожал плечами.
-- Как человеку, кто же сам себе правильный судья? Берите меня вашим собственным наблюдением или, уж если я вас так интересую, проверьте свое впечатление, поговорив с людьми, которые знают меня хорошо и давно...
Аристонов отрицательно качнул головою.
-- Мне нужно только ваше собственное мнение, ничье другое,-- сказал он решительно и резко.-- Как вы-то сами себя понимаете? Скажите искренно: хороший вы? прямой? можно вам верить? То, что вы говорите, поете, делаете -- так вот оно и на самом деле в уме вашем светится и в сердце звучит?
Берлога добродушно моргнул своими темно-карими глазами.
-- Экой вы чудак-исповедник!.. Вот пристал!.. Неловко, поди, этак-то о самом себе разговаривать...
Он окружился синим дымом.
-- Что ж? Извольте... Совершенством себя не считаю, не святой. Грехов накопил не малую толику, ибо, во-первых, от юности моея мнози борят мя страсти, и дух силен, плоть же немощна. Во-вторых, такова жизнь моя ахтерская, что -- направо соблазн, а налево -- два. Выпить люблю, дому своему не рачитель, насчет красивой бабы всегда был завистлив и глазаст. Но -- если, как из ваших восклицаний мог я догадаться, дело идет о неискренности либо лицемерии, то сомневаюсь, чтобы я не то что мог, но даже сумел грешить по этой части... Когда я пробую хитрить, мне ужасно не везет, и всякий мой тонкий план обязательно оставляет меня в очень толстых дураках. Не знаю, что именно имеете вы в виду, но -- настолько серьезной двойной игры, чтобы из-за нее посторонний человек мог вчуже волноваться чуть не до слез и тянуть меня на цугундер этический,-- откровенно и вполне искренно скажу вам: память мне не подсказывает... Скажите мой грех, и -- если в самом деле виноват, то я -- ничего: каяться покладист!
Лицо Сергея Аристонова будто покрылось серым налетом, а губы дрогнули и скривились.
-- Я попрошу вас покорнейше выслушать одно мое приключение,-- сказал он.-- Оно немножко вас касается...