-- Валяйте!-- согласился Берлога, взглянув на часы.-- Времени до обеда много...
-- Да, уж я попросил бы вас, чтобы нам никто не помешал.
По лицу Аристонова поползла гадливая, злая гримаса. Взгляд его, избегая встретиться с глазами Берлоги, выразил глубокое, не желающее скрываться отвращение.
Он долго молчал. Берлога, с любопытством косясь на него, медленно натягивал на упругие ноги свои тонкотканые шелковые кальсоны.
-- В ту ночь,-- тихо и злобно заговорил Аристонов,-- в ночь после "Крестьянской войны", когда вы надорвали мое сердце воплем своим в защиту нищих и голодных, когда вы бунтом наполнили душу мою, когда мой ум признал в вас любимого, старшего и начальника,-- ну и вот после того как я с большого восторга в нутре озорство это свое мальчишеское проделал насчет стекол в "Обухе",-- пошел я, Андрей Викторович, разгуляться в Бобков трактир... Вы, поди, о такой трущобе не слыхали?.. Только тем и хорош, что круглые сутки торгует, как часы движутся. Вся ночная сволочь, сколько есть в городе, сливается туда, как в помойную яму какую-нибудь.
Берлога, в это время одевавший штиблеты, вдруг разогнулся, оставив их незавязанными, оперся руками на колена и уставил на Аристонова внимательно выжидающие глаза, яркие на чуть побледневшем, с дрогнувшими Щеками лице.
-- В этом Бобковом трактире,-- продолжал Сергей все с тою же ровною унылою злобою,-- попал я на скандальную сцену-с. Машина играла "Камаринскую" -- и совершенно пьяная женщина плясала на сдвинутых столах... Она была в ситцевых лохмотьях и в прюнелевых ботинках, настолько дырявых-с, что нога светилась... Это -- в ноябре-то месяце! Я не вру-с...
Он поднял на Берлогу вызывающие, угрюмые глаза. Тот сидел бледный, но спокойный, точно слышал давно знакомую, старую сказку, которую сразу узнал по началу.
-- Слушаю вас, слушаю...-- сказал он до странности кротко,-- так плясала на столах?.. Ну-с?
* * *