-- Не пара я тебе. Разные наши дороги. Ты выше звезд полетишь. Тебе надо быть свободным. Ну а я, как ни плоха, все-таки имею в себе настолько гордости, чтобы не липнуть к крыльям твоим своею земною грязью. Нельзя мне оставаться твоею женою. Я тебя свинцовым грузом в болото тянуть буду.
-- Милая Нана, право, ты преувеличиваешь... О странном твоем предложении... мне даже говорить совестно... Зачем?
-- Я больная, Андрюша. Нехорошо больная. Ты -- творец, художник. Артисту лучше даже самому этим болеть, чем иметь на руках жену такую... Я тебе -- погибель буду, медленный яд.
-- Глупости, Нана! Больных лечат.
Надежда Филаретовна горько засмеялась:
-- Меня с восемнадцати лет лечат... ха-ха-ха!.. Дудки! Верила, была дура,-- больше не обманут. Только деньгам перевод да совести морока. Насквозь отравлена. Какое между нами может быть супружество? Что и было, все потеряно. Разве мы любим друг друга? В порядочность играем. У тебя -- долг, у меня -- стыд. Детей больше я не желаю и не позволю себе иметь. Родить живые трупы, будто какая-то присяжная поставщица на гробовую лавку,-- это бесчестно и отвратительно.
-- Нана! Если так, зачем же ты вышла за меня?
-- Виновата пред тобою... Обманулась... Полтора года припадков не было. Понадеялась на себя, думала, что совсем прошло... Прости! Моя ошибка -- мне и поправлять. Бери развод, принимаю вину на себя...
Берлога отказался наотрез, взволновался, рассердился, накричал. В нем расходилась цыганская кровь его, все его хохлацкое упрямство возмутилось самолюбиво и гордо пред мыслью, что он, будто трус какой, побежит от испытания, брошенного ему судьбою, даже и не поборовшись. Надежда Филаретовна, выслушав его возражения, долго думала.
-- Хорошо,-- согласилась она наконец.-- Пожалуй, ты прав отчасти. Лучше мне не освобождать тебя. Ты молодой, пылкий. Мне твой талант дорог. Береги его от баб, Андрей Викторович! Я, по крайней мере, из тебя батрака и невольника своего не сделаю.