Берлога. Но не пройдет, не должно пройти то, что соединяет нас теперь: мы -- сотрудники, мы -- единомышленники, мы -- творцы огромного общего дела...
Елена Сергеевна. Мы -- друзья, Андрей,-- слышишь? мы -- друзья: вот чему не дай Бог пройти.
Берлога. Елена! Наше искусство -- условное, испорченное, отравленное. В нем мало чистоты. Оно захватано грязными лапами. Миллионы людей десятками лет приучились видеть в нашем искусстве красивую забаву их праздности. Миллионы людей ищут в опере баюкающих звуков, сладких эмоций, интересного кейфа для правильного и успешного пищеварения. И эти миллионы людей находят тысячи других людей, называющих себя композиторами, музыкантами, певцами, покорно готовых по востребованию забавлять торжествующих свиней искусно сложенными звуками в желаемом размере и за соответственное вознаграждение.
Елена Сергеевна. Мы чисты от этого упрека, Андрей. Мы не ухаживали за публикою, не гнались за корыстью, не льстили толпе. Толпа пошла за нами, а не мы за толпой. Мы служили искусству, строгие и взыскательные к себе, как верующие жрецы. Нам не в чем укорять себя пред судом искусства.
Берлога. Ах, ты все об искусстве!
Елена Сергеевна. О чем же еще, Андрей?
Берлога. О людях, Елена! О людях -- и только о людях! Проклят будь художник, который в самодовольном мастерстве забудет, что вокруг него страдают и ждут его помощи люди!
Елена Сергеевна. Мы делали, что могли.
Берлога. Да, мы делали, что могли, и, может быть, даже кое-что сделали.
Елена Сергеевна. Мы создали театр, который не имеет себе равных. Мы переломили публику, о которой ты говорил. Мы заставили уважать, как школу и храм, место, куда до нас приходили праздно глазеть, ловить ленивым слухом приятные мотивы, веселиться чужим искусным смехом и слегка щекотать свои нервы чужими искусными слезами. Мы переродили свое искусство, нам подражают, как учителям, во всей России, в Европе... Если ты называешь это "коечто", только "кое-что",-- ты болен гордостью! Чего еще, чего ты хочешь, Андрей?