XXVI
Ванька Фернандов был до некоторой степени прав, когда уверял Машу Юлович, что на первом представлении "Крестьянской войны" Наседкина "забила" Берлогу. Интересное новое выступило рельефом вперед интересного старого, к совершенству которого давно привыкли и от которого меньше, чем оно дало, публика и не ожидала. Этот перевес успеха с почтительным удивлением отметили и рецензии, не исключая статьи Самуила Аухфиша. На втором спектакле Наседкина была, пожалуй, еще ярче, чем в первый раз. Но, начиная с третьего, молодая певица, как будто немножко "сдала", а в четвертом сдала уже сильно. Успех она продолжала иметь огромный, пресловутым "do" на восемь тактов блистала и заливалась со свободою и уверенностью опыта уже удачно прошедшего и счастливо повторенного. Однако не только артисты, хор, музыканты оркестра, но даже те из публики, кто слыхал Наседкину раньше, замечали, что молодая артистка ведет партию вяло, с неохотою, будто через силу, будто ей совсем не до того, что она поет...
-- Лиза! Не стойте манекеном!-- шепчет ей в паузах раздосадованный, огорченный Берлога.
Она взглянет испуганно, рванется, наддаст, "нажмет педаль" -- даст две-три прекрасных фразы, а там, глядь, опять увяла. Вся тяжесть оперы легла на плечи одного Фра Дольчино. Берлога из кожи вон лез, чтобы выручить спектакль и поддержать свою ослабевшую партнершу,-- взвинтился страшно, был воистину велик, потрясал...
-- Лиза! Что с вами? Вы больны? Она глядела со страхом и злобою.
-- Нисколько... С чего вы взяли? Как всегда...
В антрактах она не допускала теперь в уборную свою никого, кроме портних, парикмахера да полугорничной-полукомпаньонки -- пожилой девицы из дальних родственниц, недавно выписанной из Севска либо Брянска за солидность, степенность и молчаливую преданность. Даже ближайшим друзьям -- Берлоге, Мешканову -- не отворяла. Постучалась Светлицкая.
-- Лиза! Вам нехорошо? Вы плачете?
-- И не думаю.
-- Но я рыдания слышу. У вас истерика?