-- Однако черносотенный протест в Думе не имел никакого успеха.
-- Потому что знали, что протестом этим недоволен генерал-губернатор, обидевшийся, что обуховцы суются к нему с указкою и учат его управлять краем. Потому что Хлебенный кое на кого давнул, кое-кого, вероятно, купил. Да и в таких-то благоприятных условиях большинство наше вышло маленькое, каким-нибудь десятком голосов. Это не победа, а предостережение: жди разгрома! Если бы генерал-губернатор высказался против нас, то -- можешь быть уверен: мой контракт был бы уже нарушен... Не удалось, но черная сотня чувствует свою силу, не простила и ждет. Театр у меня отнимут. Ты увидишь, ты увидишь! Эта пресловутая театральная комиссия -- лабазник, банщик, два адвоката и какой-то писец или делопроизводитель из управы -- тринадцать лет признака жизни не обнаруживала... только, бывало, за контрамарками для родных в кассу лазят. А теперь разгуливают по сцене, пытаются командовать за кулисами, суют нос в контору, в уборные, кладовые... что-то контролируют... являют власть... Вчера Поджио просто-напросто выгнал их из мастерской.
-- И отлично сделал. В другой раз не сунутся.
-- Нет, сунутся. Дай только осмелеть. И так сунутся, что уже не Поджио их выгонит, но они Поджио... Дело трещит по швам. Я вижу это очень хорошо, мой милый Андрюша!.. Ну а остаться здесь, на развалинах моего дела, примадонною в чужой опере, в новой, пришлой дирекции, под командою каких-то там банщиков и писцов,-- не могу! это свыше сил моих!.. Я жить хочу, Андрей, а подобное зрелище, как ни сильна я, как ни умею владеть собою, в один сезон состарит меня и сведет в могилу.
Берлога. Если ты покинешь театр свой, конечно, дело рассыплется в ту же минуту. Я тоже не останусь в нем.
Елена Сергеевна. Нет, Андрей. Ты останешься.
Берлога. Позволь мне отвечать за себя!
Елена Сергеевна. Останешься. Я знаю, кто будет моею преемницею.
Берлога. Ты думаешь о Светлицкой?
Елена Сергеевна. Несомненно. Она приятельница всех этих господ. Она -- единственный авторитет во враждебной мне артистической группе. Единственная из них, о которой в случае передачи нельзя будет сказать, что театр отдали Бог знает кому. Дело Светлицкой построено будет на репертуаре Наседкиной, а ты и Наседкина связаны слишком тесно: ты останешься с ними. Да и надо тебе с ними остаться. Здесь, в России -- твой репертуар, твоя сила, твои пристрастия. В Европе, в Америке ты сейчас в состоянии лишь делать деньги. Работать на искусство и -- искусством -- на общество, как ты понимаешь и хочешь, можно только в России... Ты большой русский человек. Твое место и назначение -- в русском искусстве. Ты должен и обязан в нем кончить век свой...