-- Нужно, потому что ты ужасна,-- понимаешь ты? И... что это? что это?
Елена Сергеевна нервно дергала и вертела перед собою сконфуженную приятельницу.
-- Нет пуговицы, нитка висит, этот крючок сейчас оборвется... Да что у тебя горничной, что ли, нет?.. Подними руку!
-- Ну уж и руку!.. Будет! довольно! виновата! Каюсь и казнюсь! Не пили!
-- Подыми руку!.. Так я и знала, что в рукаве разорвано!.. Невозможно, Марья Павловна! Неисправимый ты, безобразный человек! Честное слово, показать тебя сейчас публике,-- никто и не поверит, что ты Юлович... Жирная! грязная! развесилась! расквасилась! Брр!..
Юлович вдруг -- точно граната лопнула -- залилась ржущим хохотом.
-- Да ведь это было!-- сказала она, садясь на угол стола, нога за ногу, как мужчина.
-- Что?
-- Да -- что не верят... Как же! Намедни -- звонок. Наташки дома нет, в лавочку услана. Отпираю сама. Гимназист какой-то. "Позвольте узнать, дома госпожа Юлович? Могу я их видеть?.." Смотрю я на него: молоденький такой, чистенький, хорошенький, краснеет, голосок дрожит,-- сразу видать, что поклонник -- либо стихи принес, либо за карточкою пришел. Стало быть, горит восторгом знакомства и мало-мало не богинею меня воображает. А я -- во всем своем неглиже. Ну и того... стало мне ужас как совестно в себе признаться, что это я самая -- этакая халда -- Юлович и есть. Говорю: "Племянница дома, только сейчас принять вас не может, зайдите часа через два, тогда наверное застанете..."
-- Зашел? -- невольно улыбнулась ей -- как всегда, одними глазами -- Савицкая.