-- Пустое, mesdames, решительно ничего из ряда вон выходящего... То же самое, что всегда бывает, когда говорит отец Экзакустодиан. Изумительный проповедник! Воистину,-- столп!.. Действительно, какого-то жидишку там, кажется, давнули... И поделом... Не суйся, куда тебя не спрашивают! Отец Экзакустодиан проповедует не для жидов, а для православных и верноподданных.
-- Но откуда же он взялся, ваш Экзакустодиан? Ведь генерал-губернатор выслал его как нарушителя общественного спокойствия?
-- Да. Но, знаете, общественное спокойствие -- понятие условное и относительное. Один генерал-губернатор понимает его так, другой этак. Сегодня хорошо оное, а завтра сие. Кто выслан, может быть возвращен. А кто возвращен, может быть выслан. И кто этого правила не памятует и не зарубил себе на носу, тот, значит... просто -- тот, значит, не понимает нашей истинно русской внутренней политики!
Он оглядывался, притворно разыскивая глазами Берлогу, хотя отлично знал, что его здесь уже нет и -- по безмолвно договоренной конституции вечера -- даже и быть не может.
-- Я что-то не вижу уважаемого нашего Андрея Викторовича?
-- Представьте,-- извинялась Наседкина, тоже по конституции,-- всего пять минут назад вызвали его по телефону в театр... Елена Сергеевна просила. Что-то очень важное... Вы его увидите, он скоро вернется.
-- Ах, напротив! Сколько я ни люблю Андрея Викторовича, но сегодня искренно счастлив, что не встретил его, и непременно постараюсь уехать прежде его возвращения. Потому что имею для него сообщение, которое передавать весьма неприятно... особенно, в такой дружеский праздник. Пусть узнает от кого-нибудь другого!
И, слегка наклонясь к Елизавете Вадимовне, произнес беззвучным полицейским говором, который слышен только тому, к кому обращен.
-- Приятель его закадычный, Сила Кузьмич Хлебенный, с ума сошел.
Наседкину даже качнуло.