Часу в четвертом декабрьской темной ночи Мавра Судакова, съемщица одной из бесчисленных на Коромысловке ночлежных квартир, была разбужена неурочным стуком в оконце своей хозяйской каморки.
-- Кого черт несет?
Женский голос, не то смеющийся, не то плачущий, глухо отозвался сквозь двойные рамы:
-- Отворяй, Мавра Кондратьевна! Своя!
Старуха выставила лицо в форточку.
-- Кой бес? Нанашка! Никак ты?
-- Я. Здравствуй, Мавруша! Отворяй скорее! Застыла!
-- Где же тебя дьяволы трепали экое время? Я чаяла, ты уже в проруби давно мокнешь, за помин души думала подавать.
При лампочке старуха разглядела на вошедшей черную шелковую кофточку, хорошую суконную юбку, золотые часы с цепью... Но вместо верхнего платья Нанашка куталась в большой ковровый платок, и на голове, причесанной скромно, не по-уличному, а по-господски, у нее ничего не было.
-- Ой, девонька, подмерзла же ты!-- с участием завздыхала старуха, глядя на ее синее лицо и красные руки. Та возразила голосом, сиплым и дрожащим с большого перезябу, но весело и бойко: