Настя недовольно усмехнулась.
-- Так я же и говорю: шалый!.. И без книг шалый, а с книгами совсем зайца в голову заполучит и с ума сойдет... Компанию подобрал! Мальчишки и девчонки! Поди нигилисты все! За ними полиция смотрит! Накурят, надымят, папиросных окурков по коврам нашвыряют, наголосят -- аж потом три дня крик из квартиры метлою выметать надо... И слова такие произносят... ужас!.. Конечно, я женщина -- мне что? С меня не спросят!-- но вчуже страшно слушать. Сама знаешь, какое время: в каждом дому свой шпион есть, а им -- хоть бы что: как с гуся вода. Орут, поют... Ничего не боятся, отчаянные! Я только сижу да трясусь: помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его, защити от мужа кровей и вреда... Покуда Бога ругают, оно еще куда ни шло, потому что это, я знаю, теперь ничего: у меня кум в казенной палате служит, сказывал, что за Бога в Сибирь больше нельзя. А ведь они, охальники, до самого что ни есть высшего правительства дерзают. Говорю тебе: в семи потах сижу и всеми поджилками трясусь!
-- Скажите!
-- Чаю пьют: ну веришь, Маша? В неделю фунт выходит!
-- Ай-ай-ай!
-- Вот -- как Бог свят. В понедельник фунт почала, а в субботу -- этакая щепотка.
-- Не разорись, мать. Небось по два сорок чай-то берешь?
Настя уставилась на нее с гримасою хозяйственного ужаса и деловито отмахнулась, как от сумасшедшей:
-- Скажешь тоже! Напасешься ты на них по два сорок! Это -- по миру надо пойти. Климушинским пою, в рубль шестьдесят...
-- Да! При тридцати тысячах дохода оно -- все легче!