Сие значит, что добродетель, дарования и заслуги, кажется, должны бы быть единственными ходатаями, но между тем должны уступить место проискам кичливых, которые только тем и занимаются, чтоб подлазить и уловить, которых дело только в том и состоит, кто лучше умеет в милость и доверенность государя вкрасться и задружить его рабов и, ползая, мало-помалу, на высоту взобраться! Кто проворнее и гибче, тот скорей пролезет; но знающий цену своей добродетели удаляется и в забвении остается. Так Двор, наполненный происками, есть такое смешение страстей, в котором и самая премудрость не может разобрать истины. Так в царствование государя императора Александра Первого всенародная польза почиталась за ничто; уважение особы решало и похвалы, и поношения, и сей царь, лжами окруженный, обремененный сомнительностями и недоверчивостью, по большей части, из нерешимости своей не выходил инако, как токмо ввергаясь в заблуждение".

Эти общие замечания дают автору повод к довольно туманному и малоинтересному "сближению" с частным примером: своею личною судьбою, после чего, наконец, начинается и самая "тайная записка".

Отец "незнакомки" скончался 31-го марта 1794 года, оставив дочь на 22-м году от рождения. Он занимал какой-то высокий пост при дворе Екатерины II, но, кажется, именно этот пост и сделал его великим пессимистом. По крайней мере, он оставил дочери в высшей степени мрачное завещание. В нем "было мне именно приказано удаляться, елико возможно, от царского престола, который изображал он мне окруженным густейшим туманом зависти и мрачнейшими облаками злобы. Таковое описание устрашило неопытность мою ужаснейшим образом". Во французской части рукописи мы находим явственные указания, что отцовское завещание не только отвратило нашу героиню от придворной жизни, но и вообще надолго отравило ей жизнь своими неприглядными картинами.

"Вообразите,-- говорит она,-- девушку с характером, от природы и в обыденных условиях мягким и покорным, но, когда ею овладевают страсти,-- горячим, гордым и неукротимым. На нее, как способную руководствоваться голосом рассудка, всегда действовали ласкою, справедливостью, снисходительностью. Она никогда не имела понятия о несправедливости и в первый раз при прочтении настоящей рукописи (т.е. завещания) узнала о жестокой несправедливости тех, кого она любила и уважала более всего. Какой переворот понятий?! Какой беспорядок чувств в ее сердце, в ее голове, во всем ее нравственном "я"! Вообразите все это,-- говорю я,-- если возможно, потому что я лично чувствую себя не в состоянии проследить все, что со мной тогда делалось. Тут был конец ясности и спокойствия моей молодости. С этой минуты я перестала наслаждаться чистым счастьем и даже теперь чувствую, что воспоминания о прелестях моего тогдашнего возраста тут обрываются. Деревня потеряла в моих глазах притягательную силу спокойствия и сердечной простоты: она мне казалась темной пустыней, она была как бы покрыта пеленой, скрывающей от меня все прелести. Я перестала ее любить и уговорила мою мать продать ее" {Qu'on se figure une personne née avec un caractère doux et docile dans la vie ordinaire, mais ardent, fier, indomptable dans les passions, gouvernée par la voix de la raison, toujours traitée avec douceur, équité, complaisance qui n'avait pas même l'idée de l'injustice, et qui, pour la première fois, par la lecture du manuscrit en question, y voit une si terrible injustice de la part précisément de ceux qu'elle chérissait et respectait le plus Quel renversement d'idées' quel désordre de sentiments! quel bouleversement dans son coeur, dans sa tête, dans tout son être moral! Je dis qu'on s'imagine tout cela, s'il est possible; car, pour moi, je me sens hors d'état de démêler, de suivre la moindre chose de ce qui se passait alors en moi. Là fut le terme de la sérénité de ma jeunesse. Dès ce moment je cessai de jouir d'un bonheur pur, et je sens aujourd'hui même que le souvenir des charmes de l'âge que j'avais s'arrête là. La campagne perdit a mes yeux cet attrait de douceur et de simplicité qui va au coeur: elle me semblait déserte et sombre; elle s'était comme couverte d'un voile qui m'en cachait les beautés. Je n'y trouvai plus de goût et déterminai ma mère à la vendre.}.

Только старость была в силах примирить "незнакомку" с ее воспоминаниями. Объяснений скорби своей она не дает: это какая-то семейная тайна. Во французской же части рукописи есть странный намек: "Мое рождение было первым из моих несчастий. Не знаю, как перенес это огорчение мой отец, но знаю, что оно его всегда грызло".

Как бы то ни было, мемуаристка -- дочь преданная, любящая, благоговеющая, пред родительскою памятью. Скорбь ее по отцу обратила на нее внимание императрицы Екатерины. Она "прислала ко мне с утешительным увещеванием и советами человека, который, по рассказам отца моего, был мне довольно известен, а именно обер-гофмаршала своего, князя Барятинского. Сей гнусный царедворец, сие пресмыкающееся творение, исшедшее из самого Тартара, который адские знаки возвышения своего носил на правой своей руке (?), старался с отвратительною для меня царедворскою любезностью, которая тогда в глазах моих казалась более насмешкою, утешить меня и склонить на царскую милость, предложенную мне Великой Екатериной, но получил от меня, наконец, следующий ответ:

-- Князь, я выслушала вас до конца и не удивляюсь вашей эпикурейской философии; но позвольте мне теперь вам откровенно сказать, что вы и все вам подобные, имев души помраченные, не можете понять грусти моей, следственно -- не в состоянии меня уразуметь. Итак, оставьте печальную на произвол собственного ее счастья и уверьте ее императорское величество, что, чувствуя в полной мере все ее ко мне милости, за которые и приношу ей сердце, преисполненное наичувствительнейшей благодарностью, но в то же время, чувствуя себя и совершенно неспособною жить при дворе, я не могу на оное решиться.

На сие вышесказанная особа, сделав замечание по-своему, получила от меня опять следующий ответ:

-- Поверьте, милостивый государь, что я все милости монархини очень живо чувствую и их ценить умею, но скажу вам теперь решительно, что только тогда, когда сердце мое превратится в камень, когда огонь чувства чистейшей добродетели угаснет в груди моей, подобно, как заря вечерняя угасает на полунощном небе, когда, забыв святую истину, паду я ниц пред златыми кумирами человеческих заблуждений, тогда... да, тогда только, князь, буду я жить между царедворцами -- жить в их удовольствие и быть другом их, но теперь мы чужды друг другу, и горесть моя не может их тронуть!"

Однако же после всех этих громких фраз незнакомку все-таки потянуло во дворец. В ней возродилось живейшее желание "увериться в сказанном мне отцом моим собственным моим опытом, приблизиться к царедворцам и в тайне разглядеть сих хамелеонов".