"Светлейший князь Безбородко, бывший тогда еще графом, неизменный друг родителя моего, коему все тайны известны были, умирающему другу своему дал обещание служить сироте его вместо отца и покровителя, в чем и слово свое сдержал. Сей почтеннейший муж посещал меня часто, и однажды при свидании с ним я сказала ему следующее:

-- Почтенный мой покровитель, в моих с вами беседах я очень много нужного и полезного для себя почерпнула, а теперь прошу вас наставить меня в том средстве, чрез которое могу успеть в желаемом мною, а именно -- быть занятой должностью, не быв, однако же, в зависимости ни у кого. Желать того, что однажды требовала Дашкова от монархини своей, было бы с моей стороны крайне безрассудно, но между тем ужасные возродились у меня чувства к пользе монаршей; и в здравом рассудке, но свыше, кажется, благодати, чтоб можно было мне в оном успеть. Объяснить вам всю обширность познаний и опытность родителя моего в политике и глубокомыслие его не нужно: оно вам довольно известно, и если я, по младости и неопытности моей, не имею ни его глубокомыслия и тонкости ума, то имею, по крайней мере, довольно достаточного сведения о некоторой политической части, состоящей в собрании и составлении общенародных мнений; в чем же я найду какое ни на есть недоумение, то, верно, второй мой отец позволит мне прибегнуть к его советам.

-- Любезная моя философка (сим именем называл меня почти всегда князь Безбородко),-- сказал мне сей с почтенною и милостивою улыбкою,-- я постараюсь, при удобном случае, поговорить о сем с императрицею; но я должен вас предупредить, что она на вас в великом неудовольствии, и вам самим причина сего известна; но я всевозможно постараюсь загладить вашу вину пред нею; возьмите несколько терпения, а наипаче будьте молчаливы и не сообщайте никому вашего желания...

Через несколько времени, по возвращении императрицы из Царского Села, в сентябре месяце 1794 года, известил меня Безбородко, что поздравляет меня с желаемым успехом, но что ее императорское величество повелела мне заниматься вышесказанной должностью в совершенной сокровенности и доставлять плод трудов моих к нему, Безбородкину, причем изволила заметить следующее: что я странная и удивительная молодая особа, но что это не что иное есть, как последствия воспитания и упорства родителя моего не вручить меня г-же Фибал (сия Фибал была выписана из Парижа самою императрицею для шести фрейлин при дворе, которых она особенно отличала).

-- Он потерял дочь свою,-- продолжала монархиня,-- своим глупым воспитанием; что он теперь из нее сделал, сообща ей свои странные правила, свое упрямство и свою гордость! Ах как мне ее жаль! Но, граф, нельзя ли ее склонить войти в супружескую связь? Она вас очень много любит и почитает, вы имеете всю ее доверенность; постарайтесь на сие склонить сию несчастную. Я имею для нее очень хорошего и выгодного жениха; вы его знаете, граф, это -- Грабовский (побочный сын короля польского).

-- Как? -- вскричала я, пылающая негодованием,-- мне замуж идти?.. Мне иметь мужа, иметь для себя сию лишнюю и пустую мебель?! Знаю и чувствую, что, конечно, императрица имеет причину жалеть обо мне, но отнюдь не о моем воспитании, не о том, что я есть теперь, ибо я есть теперь, благодаря Бога, девица честная, какой и завсегда надеюсь остаться. И скажите, второй мой отец, что бы я была при дворе?

Сей отвечал:

-- Столь же любезны, но не так добродетельны, вы бы были лишены сей драгоценной душевной девственности, которая чужда придворным.

-- Так скажите мне, о чем же жалеет императрица? разве только о том, что я собою не умножила число развращенных, которые ее окружают? В самом деле, я всенижайше, благодарю ее о сем участии и твердо уверяю, что мне никогда не быть замужем.

-- Для чего же так, милая моя философка, разве вы совершенно возненавидели наш пол? -- возразил почтенный мой покровитель.