-- Ах, нет, граф, и я надеюсь, что вы уверены в моем к вам высокопочитании и великой душевной любви... Словом, я так много ценю все ваши редкие достоинства и вашу отличную добродетель, что, если бы это только возможно было сделать, то я приказала бы с вас снять портрет, приказала бы всем ему молиться, как образу. Но замуж за вас никогда не согласилась бы идти; не для того, что вы теперь для меня слишком стары, но для того, что зависимость для меня, какого бы она, впрочем, рода ни была, слишком ужасна по правилу и характеру моим, и вот единая причина моего отвращения к супружеству.

-- Следовательно,-- сказал граф,-- императрица права и со всею справедливостью осуждает данное вам родителем вашим, не по полу вашему, воспитание. Но теперь нечего о сем рассуждать; что сделано, того не возвратить: а извольте лучше начать вашу новую должность и получать за оную жалованье вместо замужества.

-- Помилуйте, граф, я никогда и не мыслила служить из жалованья, а только из одной чести (!) Вам не безызвестно, что родитель мой оставил мне 500 000 рублей, что и довольно достаточно будет по гроб мой.

-- Ну, философка моя, как вы сие назовете, не гордость ли это? И вам известно, что у меня такой суммы в двадцать крат более, но я между тем не отказываюсь от жалованья, да и не смею этого сделать: нам прилично получать и жалованье, и милости от царей, а им неприлично пользоваться нашими милостями; и вы этим обижаете вашу благодетельницу, что очень не хорошо. Итак, я советую вам принять от великой ее щедроты назначенные вам ежегодно по 12 000 рублей жалованья и сей подарок, который она изволила мне вручить для доставления вам при следующих словах: "Я сердечно желаю, чтобы труды нового моего слуги (или служителя) столь же полезны и питательны были, как изображенные зерна в сем колосе, однако ж менее блистательны, впрочем, я уверяю ее во всегдашнем моем царском благоволении что я ее даже и нехотя люблю".

Я была столь смущена и столь растрогана толикими монаршими милостями, что тогда, истинно стыдясь своему заблуждению, я совершенно осталась безмолвной, и в сем положении оставил меня граф.

Сей великий муж, сей всеобъемлющей гений, который имел редкий дар читать в человеческом сердце и им управлять всесовершенно, очень легко усмотрел, что происходило тогда в моем, и посему за нужное почел оставить меня в покое, дабы могла я предаться сердечному чувству моему и размышлениям моим.

По отбытии графа удалилась я немедленно в свой кабинет, где, бросясь в кресло и орошенная потоками слез, обвиняя то себя, то опять оправдывая, так что попеременно была колеблема разными чувствованиями, и осталась в сем положении на весь день одна, в философическом уединении своем, где я и начала размышлять о новой своей должности и надежнейших средствах приступить к ней.

Вступила я в оную 1794 года, октября 23 дня, и тогда было мне от роду 22 года и 7 месяцев; в течение этого года успела я доставить ее императорскому величеству плоды трудов моих, которые были очень милостиво приняты и одобрены и за которые получила я опять бриллиантовые серьги, изображавшие грушу. Граф спросил меня, как мне сей подарок нравится.

-- Он бесподобный,-- отвечала я,-- но между тем все, что бы я ни получила от монаршей щедроты, не может иначе быть для меня, как драгоценною вещью! Однако ж первый для меня ценнее, потому что вынудил меня, войдя в себя, размышлять о том впечатлении, которое он произвел во мне, и сознать, что я виновница огорчений столь милостивейшей и великодушнейшей царицы, и вот почему первый подарок любезнее.

-- Браво, браво, дочь моя! позвольте старцу обнять вас за сей прекрасный ответ, достойный изящных чувств великой вашей души.