-- Служить внуку столь великой монархини, какова была императрица Екатерина Вторая, и монарху, который сам по себе может служить образцом прочим европейским государям, считаю для себя не только величайшею честью, но и священнейшей обязанностью, но, между тем, граф, к великому моему сожалению, должна я от сего счастия отказаться. Десять лет сряду ничем не занимаясь, как одними своими частными делами, и отстав совершенно от политических занятий, то смею ли я теперь приняться за них, когда мне должно будет долго ходить во мраке лабиринта их, ибо не найду более того покровителя, которого я имела в покойном князе Безбородко и коего советами была я руководима. Тогда же была я еще молода, не знала никакой опасности и не встречала никаких порогов, о кои могла разбиться, ибо твердо надеялась и на великую милость и снисходительность императрицы Екатерины Второй. Но теперь, граф, мне тридцать четыре года от рождения моего...
-- Невозможно,-- вскричал Толстой, как сумасшедший, вскочил даже со своего места, пристально глядел на меня и потом сказал,-- разве двадцать два, а много двадцать три года; вы изволите меня дурачить; кто поверит, чтобы тридцатичетырехлетняя девица могла быть столь свежа, нежна и так хороша?
-- Благодарю вас, граф, за сие притворное наступление, но позвольте вас спросить: учились ли вы арифметике хотя до вычитания -- десяти из двадцати пяти, остается, кажется, пятнадцать; так кто тому поверит, чтоб премудрая Екатерина могла когда-нибудь возложить такую должность, какую я несла, на пятнадцатилетнюю девицу? Но позвольте кончить нужнейшее и вам дать заприметить, что женщина тридцати четырех лет имеет уже довольно степенности в характере, чтобы о всем судить в настоящем виде и, следственно, предвидеть все могущие для нее встретиться разные неудобства и опасности. К тому же я должна и в том признаться, что, прожив десять лет на свете только простой зрительницей и занимаясь разными отвлеченными науками, то от неумеренного напряжения умственных способностей иступились они У меня так, что от сего ум мой ныне находится как бы в некотором онемении; почему и ни к чему более себя способной не чувствую, как продолжать дни жизни моей в покое.
Толстой не взял на себя пересказать этот ответ государю и попросил собственноручного письма, которым император оскорбился, как "отговорками, кои показывают явственно мое нежелание быть ему полезною, для того только, как он мог понять из моих слов, что я опасаюсь вручить ему судьбу мою. Однако же он просит меня не обижать его такою недоверчивостью, а лучше прежде испытать его справедливость. Он тогда надеется, что я останусь ею довольною и удостоверюсь, что я в своем мнении о нем крайне ошибалась".
-- Да будет воля его святая,-- отвечала я графу,-- я ей безмолвно повинуюсь.
-- Итак, вы согласны?
-- Видя на то желание монарха моего, не могу иначе принять оного, как за повеление, против которого сметь упорствовать было бы очень неблагоразумно с моей стороны, но позвольте вас спросить, кому будет поручено получать от меня для государя надлежащие бумаги?
-- Мне, мне, божество мое!
Тут осталась я безмолвною и, глядя с удивлением на сего дурака, думала про себя: признаться, что сей выбор не обещает мне ничего доброго.
-- Чему вы удивляетесь и безмолвствуете? -- сказал сей Дон Кихот (?).