Близость темы, ритма, тона и настроения с стихотворением Туманского, более популярным благодаря своей хрестоматийности, очевидна. С кем не бывало подобных ошибок и обмолвок? По этой части современная литература обладает таким обер-специалистом, как В.В. Розанов,-- усерднейший, но и злополучнейший цитатор, который, кажется, в жизнь свою не привел ни одной цитаты правильно и не приписал ее тому автору, у которого она в действительности взята. Однако на В.В. Розанова никогда и никто и в половину так сердито не взъедался по всей совокупности грехов его, как теперь досталось г-же Тэффи за первый ее грех. Слишком строго! Ведь никто же из нападающих, конечно, не веритсерьезно, чтобы г-жа Тэффи была незнакома с поэзией Пушкина. Тут скорее есть другая печальная сторона: очевидно, г-же Тэффи некогда перечитывать не только Пушкина, но даже и собственные фельетоны перед отправкою их в печать. Потому что ошибиться, заблудясь между Пушкиным и Туманским, это -- допустимое дело. Но как положить подобную ошибку в основу довольно большого фельетона, возвращаться несколько раз к ее лейтмотиву и, наконец, обратить ее в эффектный финальный аккорд? Все это возможным становится, лишь когда пишется не подумавши, а печатается не проверивши. Когда человек не столько пишет, сколько "валяет". Видеть г-жу Тэффи в сонме валяющих тем более жаль, что и самый характер таланта ее -- отнюдь не для валятельной практики. Ее письмо тонкое, интимное, детальное. Грубый размашистый мазок, который создает эффект декорации, превратил бы миниатюру первым же прикосновением,-- да что, прикосновением! одним брызгом с кисти,-- в грязное пятно.
Я очень люблю читать Тэффи. В современной русской юмористике ее фигура несомненно самая изящная. Но именно потому ни на ком из бесчисленных русских юмористов не заметны так пятна распустешества, как -- если распускает свое дарование нарядная и изящная Тэффи. "Есть люди, которым чистое белье даже неприлично-с",-- говорил Липутин [Липутин -- персонаж романа Достоевского "Бесы".] в "Бесах". Это, к сожалению, справедливо и для литературы, особенно юмористической. Nomina sunt odiosa {Имена ненавистны (лат.); в знач.: об именах лучше умалчивать.}, но сейчас весьма обильно расплодился цинический тип юмориста-неряхи, который, с отказом от своего неряшества в языке и приемах, едва ли не потерял бы и соль своих выходок, и смех неразборчивого читателя из породы мичманов Петуховых, готовых гоготать даже на показанный палец. Сейчас русская юмористика попятила свои идеалы и вкусы далеко за Гоголя: она возвращается к "Опасному соседу" В.Л. Пушкина [Пушкин Василий Львович (1766--183 0) -- поэт, член литературного общества "Арзамас". Автор известной героикомической поэмы "Опасный сосед" (1811 ; опубл. 1855), ставшей настольной книгой "арзамасцев". Дядя А.С. Пушкина.], к "Елисею" ["Елисей, или Раздраженный Вакх" (1771) -- героикомическая поэма Василия Ивановича Майкова (1728--1778), написанная в полемике с В. П. Петровым (пародируется его перевод "Энеиды" Вергилия).] Майкова. Но г-жа Тэффи принадлежит как раз к обратному типу. Ее поэтический юмор только тогда и действителен, когда он с головы до ног одет по всем требованиям хорошего европейского тона. И, если она, увлекаясь хулиганствующей модою, пробует быть размашистою, это бросается в глаза, как грязный носовой платок, повязанный вместо галстуха гостем на великосветском балу. Другому и не то сошло бы,-- еще смешнее! -- а у нее -- глаза режет, коробит. Дело г-жи Тэффи -- салонный, сдержанно улыбающийся, лирический юмор. Ни ухарем-купцом с гостинодворским зубоскальством, ни хулиганом с остроумием из исправительного приюта, ни "Буяновым [Буянов -- герой поэмы В.Л. Пушкина "Опасный сосед", кутила и забияка.], моим соседом" ей не бывать, и, когда она пробует ими притвориться, становится не симпатична. Юмор ее -- изящный туалет, который нельзя надеть как попало: требует, чтобы его хорошо примерили, приладили и -- прежде чем в люди выйти,-- несколько раз пристально и внимательно оглядели бы его в зеркале. Когда г-жа Тэффи выступает во всеоружии такой внимательной проверки, это -- она сама, и тогда ее сопровождает заслуженный успех. Наоборот, в "неглиже с отвагой", Тэффи -- словно не Тэффи, а обменок: скучно празднословящая резонерка, натянутые остроты которой напоминают о капоте с обтрепанным подолом и о пуговицах, инде висящих на одной ниточке, инде вовсе отлетевших. Г-жа Тэффи рождена быть в литературе барыней, дамой. В фигурах котильона она -- красота, но "танец апашей [Апаш (фр. apach по названию индейского племени апачи) -- хулиган, бандит.]" у нее, хоть ты что, не вытанцовывается. Есть такое выразительное русское слово -- "халда" [Халда -- "грубый, бесстыжий человек, наглец; нахал, крикун, горлан" (В.И. Даль).]. Ну так вот этой самой "халды" в литературной натуре г-жи Тэффи нет даже на кончике ногтя. Казалось бы, и великолепное дело! Но г-жу Тэффи этот органический пробел, по-видимому, огорчает, так как в наш век модно, что называется, s'encanailler {Подлое, низкое (фр.).}. И вот отсутствие распустешества естественного г-жа Тэффи нет-нет да и попробует подменить распустешеством искусственным. К сожалению, многописание г-жи Тэффи с обращением юмора в постоянное газетное ремесло весьма способствует такому подменному процессу. Потому что, когда время -- деньги и ремесло торопит, то, конечно, распуститься и скорее, и легче, чем подобраться и нарядиться. Чрез это творчество ее часто идет не туда, куда его манит талант, но по пути, приближающему обязательную цель в возможно кратчайший срок и с наименьшею затратою энергии.
Одним из промахов вот этого-то ремесленного распустешества наспех явился и фельетон "Мой первый Пушкин", доставивший г-же Тэффи столько неприятностей. Читая этот фельетон за тридевять земель, я, по старому опыту и "нюху", был уверен, что скандал из него постараются сделать, и не без интереса ожидал -- совсем не того, как и кто изобличит г-жу Тэффи, но как ловко она обратит свое курьезное приключение в смех и, признавшись в ошибке, остроумно отшутится, обезоружив привязавшихся к ней обличителей. Но каково же было мое огорчение, когда г-жа Тэффи вместо того взяла да и... рассердилась! А, рассердившись, действительно наговорила вещей, которые вряд ли следовало ей говорить. Тем более что вряд ли искренно она их наговорила, потому что непохоже на ее литературный облик так думать и говорить.
Защищаясь (подумаешь, есть в самом деле от чего всерьез защищаться!), г-жа Тэффи рассказывает анекдот о благотворительном вечере в каком-то провинциальном клубе. "Один из устроителей придумал очень интересный, по его мнению, выход с остроумием на литературную тему.
Он вышел на эстраду и возгласил:
-- Господа! Я сейчас прочту вам "Песнь о вещем Олеге" ["Песнь о вещем Олеге" (1822) -- стихотворение Пушкина.]. Лучшее из стихотворений покойного поэта Некрасова. Итак, я начинаю:
Как-то раз перед толпою
Соплеменных гор
У Казбека с Шат-горою..." [Начальные строки баллады Лермонтова "Спор" (1841).]
Половина публики отнеслась к декламации совершенно равнодушно. Несколько человек засмеялось, но вдруг поднялась в четвертом ряду "мрачная фигура" учителя городской школы с протестом против чтения лермонтовского "Спора" под титулом "Песни о вещем Олеге" и принадлежности последней Некрасову. Публика приняла сторону мрачной фигуры и, не внимая объяснениям молодого человека, что "это юмористическая вещь", потребовала "деньги обратно".