"-- Да ведь это же ужасно весело! -- с непередаваемой тоской воскликнул чтец и, воздев руки, как статуя Ниобеи [Ниобея, Ниоба -- в греческой мифологии дочь мало-азийского царя Тантала, мать семерых сыновей и семерых дочерей. За то, что осмеивала тех, у кого детей не было, боги поразили стрелами всех ее детей. От горя Ниоба окаменела и была превращена Зевсом в скалу, источающую слезы.], слез с эстрады".

-- О, где они теперь, эти воздетые руки? Я бы пожала их, каждую по очереди! -- так восклицает и г-жа Тэффи.

Сходство между ее положением в фельетоне "Мой первый Пушкин" и выступлением этого неудачного юмориста не было ни малейшего, пока г-жу Тэффи укоряли только в обмолвке. Но нельзя отрицать, к сожалению, что плачевное сходство превращается в тождество, коль скоро г-жа Тэффи настаивает на том, будто путаница двух "Птичек" устроена ею не по нечаянной ошибке, но преднамеренно. Неужели г-жа Тэффи не видит, что юморист, которому она сочувственно пожимает руки, поплатился,-- и нельзя сказать, чтобы незаслуженно,-- за неудачный опыт более чем невысокого художества? Что она сама приравнивает свою мистификацию к жалкой попытке разбудить большою и бесцельною пошлостью бессмысленный, так называемый нутряной, смех -- физиологический смех Емели-дурачка [Емеля-дурачок -- персонаж сказки "По щучьему велению".] и мичмана Петухова? Когда "юморист" шутует в расчете на подобный смех, он всегда оказывается в опасности громко шлепнуться в лужу, потому что коленца бессодержательного смехотворства забавляют, хотя бы даже и очень низменную, толпу -- только покуда не оскорбляют ее такта, ее чувства, ее самосознания. Это одинаково и на интеллигентских верхах, и "на дне". "Красится рыжий кот в зеленую краску!" -- и бешено хохочут арестанты вокруг Зазубрины. Но когда глупый смех озарился человеческим сознанием, что рыжий кот от зеленой краски ни за что ни про что издохнуть должен,-- каждому из хохотавших стало очень стыдно и скверно, и, обозлившиеся сами на себя за смех свой, люди сорвали сердце на том шуте, который им этот неразборчивый балаган устроил. Увы! разница между двумя неудачниками-шутами,-- Зазубриною, красившим рыжего кота в зеленую краску, и молодым человеком, которому за что-то жмет руку г-жа Тэффи,-- отнюдь не в качестве юмора и достоинстве эмоций, на которые оба рассчитывали. Ничто с такою легкостью не уклоняется в "ложный шаг", как нутряной смех, и вот почему профессия его возбудителей представляется или величайшею ответственностью, какую может принять на себя литературное дарование, или величайшею беспринципностью, какою оно может себя развратить. Первый случай -- лучший, второй -- худший, но, собственно, только о них, крайних случаях, и стоит говорить. Потому что посередине-то между ними, праздно и ненужно, хотя и многочисленно, болтается нечто уже такое непроходимо-дурацкое, о чем хочется сказать даже не гоголево: "Чему смеетесь? над собою смеетесь!" [слова Городничего из финальной части (явл. VIII) комедии Гоголя "Ревизор" (пост. 1836).] -- а просто: "Черт вас знает, с чего у вас селезенка играет, сударь вы мой!.. Были на Руси встарь дыромолы, а теперь пошли -- дыросмехи. Что хуже, право, уж и не знаю. Смотрит блажен муж в дыру и "ржет". Чему?" -- "Гы-гы-гы! Помилуйте! Да как же? Дыра!.." Особый вид веселого идиотизма, получившего на лютом нашем безвременье довольно широкие литературные права.

Г-жа Тэффи справедливо говорит, что "нет ничего досаднее для юмориста, как объяснять свой собственный анекдот". Это первый признак, что анекдот не вышел, поскользнулся и покатился к "ложному шагу". Обыкновенная причинность "ложного шага" хорошо изложена в одной старой русской сказке:

То же бы ты слово

Да не так бы молвил!

Напрасно приветствовать свадьбу словами: "Канун да ладан!" -- и любезно желать: "Носить вам не переносить, таскать вам не перетаскать!" -- при виде похорон. Мачич -- веселый танец, но рискованно упражняться в нем в церкви во время панихиды: выведут и протокол составят, нехорошо. Это настолько общеизвестно и легко заранее предвидеть, что, как ни старается г-жа Тэффи уверить в преднамеренности своего "трюка", не рождается во мне против нее вера эта. Клеплет на себя г-жа Тэффи! Не из тех она голов, которые не знают разницы между мачичем и панихидою! Неспособна она в виде нарочного "трюка" показать публике язык, когда поют "вечную память"! Сорвалось с пера и осталось без поправки и всего!..

Зачем г-жа Тэффи на себя клеплет? А зачем одна милая русская женщина, поспорив с мужем о том, что "стрижено, а не брито", позволила утопить себя, но не отреклась от слов своих, и, даже опускаясь ко дну, еще высунула руку над водою и делала пальцами, как ножницами, стригущие знаки?.. Ну как такой известной остроумнице признаться во всеуслышание, что она, извините за выражение, "ляпнула"? Да ни за что! Лучше она,-- вывертываясь на все 77 уверток, которые русской женщине в голову приходят, пока она с печи летит,-- лучше она невесть что взведет на себя от горячего сердца.

Если я заблуждаюсь и г-жа Тэффи не ошибку невиннейшую сделала, а в самом деле пустила в ход преднамеренную мистификацию, одно скажу: напрасно она так поступила. Не такое сейчас время и не в такой утонченной газете она пишет, чтобы устраивать капризные мистификации и предлагать кокетливые шарады на пушкинских поминках. Г-жа Тэффи очень гневно острит над "милыми товарищами", которым она доставила "может быть, единственный в жизни случай заявить, что и они вкусили от хрестоматии"; очень смешно рассказывает о каком-то литераторе, который, осуждая ее за "Птичку" Туманского, сам прочитал ей как пушкинские два стиха из той же "Птички". Все это так, но вот беда: невежество подозреваемое г-жою Тэффи за ее "милыми товарищами" и явленное пред нею одним из них, показывает, как низок уровень литературной осведомленности в русском обществе, для которого пишет г-жа Тэффи и в котором ее "милые товарищи" предполагаются все-таки одним из верхних культурных слоев. Если мистификация г-жи Тэффи не была понята даже здесь, тем менее она могла быть понята в читательской глубине, в которую пошел через распространенное "Русское слово" неудачный фельетон. И неудивительно, если там он был встречен недовольством таких же "мрачных фигур", как та, которая отказалась принять "Спор" за "Песню о вещем Олеге". Ибо там, где знание ново и зыбко, шуток над ним не любят. И не любят резонно -- потому что они оскорбляют человека в том, что он только что нелегко усвоил и полюбил. Над педантизмом и ложным знанием русский человек сам большой мастер смеяться: от XVII века дошел до нас диалог, как пьяница посрамил "философа". Но ненужного себе знания русский человек в конце-концов и не приемлет, хоть кол ему на голове теши. И заставят выучить, а он вытрясет из головы и забудет. Блистательный пример -- нелепая фельдфебельско-классическая система наших средних учебных заведений. Образование же, которое он практическим инстинктом ловит, как родное себе, русский человек уважает, в смех не обращает и не любит, чтобы его на этой стезе "путали". Что нас, русских, "путать"! И без того сами по себе, от природы не очень-то систематичны. Вы разбираться людям помогайте, а путать-то их охотникам -- числа нет. Г-жа Тэффи насмешливо извиняет свою мистификацию тем, что "была очень высокого мнения о литературном образовании своих читателей: разве это не высшая галантность с моей стороны?" Вот одна из тех нарочных, чужих фраз, которые в устах г-жи Тэффи коробят именно, как замызганный подол у бального платья. Чем виноват читатель г-жи Тэффи, что ей пришел каприз построить из него дурака? За что же еще над ним издеваться-то? Что за аристократничанье? Разве затем доходит человек до "глаголя", чтобы смотреть свысока на тех, кто еще твердит "аз"3 "буки", "веди"?

Повторяю: нет беды не только от того, что Пушкина и Туманского сама г-жа Тэффи нечаянно смешала, но и от того, что своею ошибкою внушила смешать их своей колоссальной аудитории. Но вот, когда г-жа Тэффи извиняет себя тем, что "я писала юмористический фельетон, а не лекцию по истории литературы",-- невольно является возражение: зачем же было писать его настолько темно, что теперь г-же Тэффи потребны, в самом деле, чуть не лекции о том, почему надо было написать именно так, как она написала, а "иначе не было бы смешно". То, что смешно, не требует доказательств, что надо смеяться. И совсем г-жа Тэффи не намеревалась смеяться и смешить в "Первом Пушкине",-- напротив, она хотела быть трогательною, и ей удалось бы быть трогательною, если бы не злополучная обмолвка. Ложный стыд сознаться в промахе хорошего лирического порыва гонит талантливую женщину к настоящему стыду мутного зубоскальства -- над чем? А она и сама не знает. В конце концов, чуть ли не оказывается главною жертвою сатиры г-жи Тэффи какой-то глупый кондитер...