Вл. Г. Короленко письмом, напечатанным во многих газетах, попробовал уклониться от юбилейного чествования 25-летней годовщины его возвращения из ссылки [Прозаик и публицист Владимир Галактионович Короленко (1853--1921) в феврале 1879 г. без следствия, суда и приговора был отправлен в ссылку, возвращения из которой он добился в 1885 г. 25-летию этого события, отмеченного прессой в 1910 г., и посвящен очерк Амфитеатрова.], но общество настояло-таки на своем и юбилей справило. Я, жесточайший, принципиальный враг юбилейных шумов. Но на этот раз я чрезвычайно рад, что восторжествовало общество, а не В. Г. Короленко. Его юбилей, по всей вероятности, совершенно не нужен ему самому, мало нужен его друзьям и близким, но очень нужен России, так горемычно бедной гражданскими праздниками, необходим обществу, которому подобные даты служат зеркалом для исправляющей поверки: очень ли у него, общества, стала рожа крива?
Кажется, это первый "ссыльный" юбилей, справляемый публично и всероссийски. Литературный юбилей гражданского мученичества. Чтобы освятить такой почин, нельзя было выбрать имени лучше, лица прекраснее, деятельности благороднее.
Довольно даже нам поэтов,
Но нужно, нужно нам граждан,--
полвека тому назад взывал к обществу Некрасов. Никто, может быть, в последующем русском литературном мире не принял страстного зова некрасовского так полно и глубоко к сердцу, не оценил его так серьезно и отзывчиво, как В.Г. Короленко. В те дни, когда Россия еще в трауре, потеряв так недавно "великого писателя земли русской" [Имеется в виду кончина Л.Н. Толстого 7 ноября 1910 г.], одним из немногих утешений, одним из редких огней в непроглядной нашей ночи общественной, остается имя Короленко, имя-светоч, имя-подвиг, имя "великого гражданина литературы русской".
О литературном таланте В.Г. Короленко не буду много говорить. Редко и скупо отворял врата его Владимир Галактионович перед жадной публикой, но каждый раз, что были они открыты, остался праздничным событием в истории русского художественного слова. Короленко -- писатель, который будто родился "классиком". Печатал мало, но никогда ничего, что было бы незначительно или плохо. Смолоду и до старости он был один и тот же. Молодой, казался много старше и умнее своих лет. Старый, сохранил в душе больше таланта и отзывчивой энергии, чем все наши "молодые" писатели, вместе взятые. Если бы можно было взять огромные весы и на одну чашку их поместить, за исключением Чехова и Горького и еще, пожалуй, двух-трех имен (уже весьма с ограничениями), всю русскую художественную словесность минувшего десятилетия, а на другую чашку положить немногочисленные книжки сочинений Короленко,-- ух, с какой печальной легковесностью взвилась бы та первая чашка, как бы обличительно и укоряюще перетянули ее эти маленькие, скромные томы! Литературное сияние Короленко покорно признано даже теми, кому несносна и враждебна его гражданская роль. На крайней русской правой,-- по крайней мере, в девяностых годах, когда все-таки еще не было там нынешнего озверения,-- имя Короленко, ненавистное за "Голодный год", "Мултанское дело" и пр., было популярно столько же, как на левой, за "В дурном обществе", "Ночью" и даже за -- horribile dictu! {Страшно сказать! (лат.)} -- "Сон Макара". Одну из первых обширных критик о В.Г. Короленко, в которой выяснялось общерусское значение его таланта и определялось место его в литературе, как наследника Тургенева, написал не кто иной, как Ю.Н. Говоруха-Отрок (Ю. Николаев) [Говоруха-Отрок Юрий Николаевич (псевд. Ю. Николаев; 1850--1896) -- критик, публицист, прозаик. С 1889 г.-- ведущий литературный и театральный обозреватель газеты "Московские ведомости". Представитель позднего славянофильства. Автор книги "Очерки современной публицистики. В.Г. Короленко" (М., 1893).], большой талант и несчастнейший человек, загубленный неудачною жизнью, а еще больше тою газетною "злою ямою", куда эта неудачная жизнь сунула его, пылкого и слабохарактерного, добывать деньги и "славу"... Сейчас я нашел в библиотеке своей этот старый (1893) этюд. Ему предпослан эпиграф из Евангелия: "Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие" (Мф. XXI, 31). Эпиграф получает особую -- пророчески, так сказать, обличительную -- пикантность, если мы вспомним, что этюд Говорухи-Отрока обращен к его привычной публике, к издателям и читателям "Московских ведомостей", "Русского вестника" и т.д. Для всех этих людей, напитанных идеями абсолютизма, церковности, грубого бюрократического национализма, В.Г. Короленко, конечно, был грешником, худшим мытаря и блудницы. Сказать в лицо такой публике: "А он прежде вас войдет в Царство Божие",-- было со стороны Говорухи-Отрока своего рода гражданским подвигом. Правда, для того, чтобы провести статью в печать, он должен был прикрыть свою идею многими компромиссами и затеплить несколько весьма не подходящих случаю искупительных лампадок. Но все-таки мыслим ли сейчас, в 1911 году, в эпоху Восторговых [Восторгов Иоанн Иоаннович (Иван Иванович; 1867--1918) -- протоиерей, писатель-богослов, издатель газет "Церковность", "Русская земля", журналов "Потешный", "Верность" и др. В 1905--1907 гг.-- один из руководителей черносотенцев в Москве. В 1907--1911 гг.-- председатель московского "Союза русского народа", а в 1911--1913 гг.-- Русского монархического союза. Автор книг "Христианский социализм" (1907), "Противосоциалистический катехизис" (1910), "История социализма" (1912) и др. Расстрелян большевиками.], Илиодоров, бешеного лая на могилу Толстого, прокламаций, призывающих вырыть из могилы и выбросить из Александро-Невской лавры тело Комиссаржевской [Комиссаржевская Вера Федоровна (1864--1910) -- актриса; в 1904 г. в Александрийском театре создала свой театр символистской ориентации.],-- мыслим ли сейчас публицист-православист, способный сказать своему читателю:
-- Смотри и подражай. Вот -- христианин без веры в Христа!
Потому что именно такова основная идея статьи Говорухи-Отрока, проведенная не только между строк, но и в строках, хотя, во втором случае, он, "соблюдая политику", темнит, тушует, заслоняет фразу, чтобы в случае нахрапа фанатиков: это, мол, ты что же, человече, глаза нам колоть еретиком своим вздумал? -- было бы куда увернуться. Но при всем том Говоруха-Отрок не мог отступить от таких, например, признаний, что характер отношений Короленко к "блудному сыну" (по поводу типов "В дурном обществе") -- "более мягкий и более христианский по настроению", чем -- чей бы вы думали? -- Достоевского! Ни больше и ни меньше. Остановимся на этой любопытной обмолвке для быстрой и недлинной параллели.
В.Г. Короленко получил в юности тот же угрюмый жребий, что выпал на долю Достоевскому. Ссылка его была не шуточная, жуткая, в суровый дикарский край, к нищим безнадежно приниженным, озверенным людям. Если Достоевский отбывал свою муку в "мертвом доме", то Короленко прошел искус "мертвого края". Достоевский попал в ссылку 27 лет, Короленко -- 23-х. Но -- какие разные люди и разные результаты! Достоевский ушел в Сибирь, уже явив свой творческий гений, но весь еще был целиком,-- как первобытная способность, как лист белой бумаги, на котором еще неизвестно, что напишет грядущая страшная жизнь: все строительство его духа и веры оставалось впереди. Короленко пошел в Сибирь безвестным юношей, но уже с выработанным мировоззрением -- ясным и прозрачным, как хрусталь, упругим и твердым, как толедская сталь. Он доказал строгость прямолинейной, в ней же не прейдет ни единая йота, веры своей в обстоятельствах, которые ухудшили и удлинили его ссылку. "Мертвый дом" не убил в Достоевском гения, но жестоко его искалечил ужасом к человеку: навеки смешал в нем крайности любви с крайностями отвращения, обезнадежил его в самостоятельных средствах и силах человеческой природы и -- потянул в искание хозяина, в подчинение внешней сверхчеловеческой силе, в мистические разгадки бытия, целей его и этики его. Как это кончилось -- всем хорошо известно: отбыв свои ссыльные сроки, двадцать с лишком лет потом боролся художественный гений с рабскими наследиями "мертвого дома", но в конце концов "мертвый дом" все-таки победил. Проповедь искупительного страдания перешла в публицистику ненависти к гражданскому прогрессу, к положительной науке, как его фактора, к западным идеям и влияниям, в голос слепой и темной, нерассуждающей веры, прославившей целительную силу каторги и признававшей даже необходимость смертной казни. "Смирись, гордый человек!" -- в переводах на прозу "Дневника писателя" -- окрасилось совсем не смиренным, а, напротив, весьма хвастливым национализмом, который угрюмо обводил вокруг русского имени церковно-православную черту. За пределами же ее считал себя к любви отнюдь не обязанным, а, напротив, ненавидел очень остро и злобно "врага внутреннего" и весьма намеревался забросать шапками "врага внешнего". Если сравнивать сибирские результаты Достоевского и Короленко, то можно сказать, что Достоевский навсегда остался человеком, который "сквозь Сибирь прошел" и весь мрак ее в себя принял; Короленко же прямо из Сибири приехал человеком, сквозь которого Сибирь прошла, мрака своего в нем ни клочка не оставив, духа его не замутив, силы не сломив. Он оказался сильнее Сибири, и она отступила от него,-- посрамленная и побежденная. Он только вызрел в Сибири. Только укрепил ею тот великий, светлый гуманизм, который наполнил затем всю его жизнь и творчество, как тихое, ровное, ко всему человечеству ласковое солнце, который -- как сейчас приводил я пример -- возбуждал удивление и тоскующую, совестливую симпатию даже в людях совершенно противоположного мировоззрения, литературного направления и резко враждебного политического лагеря. Легкое ли дело Говорухе-Отроку было пересилить себя настолько, чтобы объявить свободомыслящего Короленко "христианином" паче Достоевского? Ведь Достоевский был для этого человека полубогом, вещателем откровений пророческих. Ведь Говоруха-Отрок -- и сам-то с головы до ног "тип из Достоевского" -- делил историю русского культурного сознания на "до Достоевского" и "после Достоевского". Ведь он целью жизни своей полагал написать колоссальную монографию-храм, в котором папертью был бы "Тургенев" (это он отчасти выполнил), притвором -- "Лев Толстой", а алтарем -- "Достоевский".
Пожалуй, еще более замечательно в брошюре Говорухи-Отрока другое признание. Известный рассказ В.Г. Короленко "В ночь под светлый праздник" (полагаю, что он знаком всем читателям) довел сотрудника и опорный столп "Московских ведомостей" до торжественного провозглашения даже вот какой ереси: "Выставлено противоречие между глубочайшими требованиями души христианской и условиями действительности, выразившимися на этот раз в принципе государства. Что делать: стрелять ли (по бежавшему арестанту) во имя ограждения общественного порядка и безопасности или не стрелять, покорствуя голосу Распятого и Воскресшего? В ответе не может быть сомнения: "Нет, не стрелять" (курсив Говорухи-Отрока)".