<НЕКРОЛОГ>
Я буду говорить о B.C. Соловьеве как об одной из любопытнейших и наиболее характерных общественных фигур "конца века", который есть действительно конец века. Не в том смысле, что четыре месяца спустя мы вступаем в XX столетие, которое подарит вселенной воздухоплавание, откроет секрет четвертого измерения и даст прямые ответы на проклятые социальные вопросы, как надеются энтузиасты, слепо верующие в несокрушимость позитивных начал и сил прогресса; и не в том, что не нынче-завтра светопреставление, как уверяют мистики, от них же первый был B.C. Соловьев. Но в том смысле "конец века", что созревание европейской культуры, основанной на искажении христианских начал, длившееся веками, близко теперь к полной зрелости, если уже не вошло в ее состояние. А когда яблоко созрело, его либо срывают с дерева, либо оно само надламывает веточку своею тяжестью и падает наземь, где -- вольно его поднять проходящему садовнику, вольно сжевать ненароком забредшей в сад хозяйской или соседской свинье.
Период полной зрелости -- самый красивый у плода, самый эффектный -- в историях культур. В обществах этот период бывает отмечен наибольшим подъемом самоуверенности. Живя умным, сильным, бодрым, богатым настоящим, созревшие общества не любят вспоминать о своей прошлой темной истории; свысока относятся к предшествовавшим, тоже по созревании погибшим и исчезнувшим в свой роковой черед культурам, на обломках которых они возникли, и мнят лишь самих себя, -- не чета предкам! -- вечными и непреходящими. Римский собственник-рабовладелец I века засмеялся бы, если бы Аполлоний Тианский предсказал ему, что, три с половиною столетия спустя, сенат и народ римский, священный S. P. Q. R., станет мифом под железным, варварским сапогом, и Римом будут хозяйничать, как вотчиною, разные Одоакры и Теодорихи, а -- тысячу лет спустя -- владыкою вселенной сделается в Риме же монах, который утвердит величие власти своей на догмате безбрачия, как раз противоположном государственной догматике древнего римского уклада. Засмеялся бы, как сейчас смеются буржуа гордой вооруженным миром Европы, когда им говорят, что зловещие кометы анархизма и желтой расы блуждают на горизонте ее недаром, что наше настоящее медленно и незаметно для нас самих становится уже прошлым, и, быть может, кометы эти указуют нам, куда повлечется человечество после грозного перелома, когда
...ветер крепкий
Потопит нас среди зыбей,
Как обессмысленные щепки
Разбитых бурей кораблей.
Некий Н. Барсуков в "Моск<овских> вед<омостях>" злорадно указал, что смерть B.C. Соловьева, преждевременная и скоропостижная, -- чуть ли не перстом Божиим отмеченное наказание свободомыслящему философу: вышло, дескать, такое "поучительное совпадение", что и за литургией-то в день смерти Владимира Сергеевича читались грозные слова: "И погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну". Хорошо понимает Писание г. Барсуков! Одной уж этой выходки достаточно, чтобы подтвердить убеждение, что восемнадцативековая кривая, последовательно удалявшая христианство государственно-социального обихода от христианства Христова и Павлова, увела нас так далеко, что мы не только духа его лишились, а и формальный прямой смысл понимаем как хотим, подгоняя его под свои деспотические и самовластные требования. Христианство гг. Барсуковых -- не закон жизни, но удобство ее, обманно выдаваемое за закон -- громко повторяемый вслух буква по букве, но не исполняемый в существе своем ни на единую йоту. Это -- поворот к аристократическим религиям древности, к Синаю и к Олимпу, мстящим человечеству за свободу мысли и искру счастья в божественном огне Прометея. "Премудрые" и "разумные" были страшны для старых грозных божеств, потому что колебали и уничтожали их троны, не громоздя Оссы на Пелион, не заливая волнами Арарата, но лишь повторяя людям: "Познайте самих себя! любите друг друга!.." Они гнали и преследовали "премудрых" и "разумных". Сократ умирает в темнице, Христос распят на кресте. Но в тот миг, когда Голгофа обагрилась Его кровью, "премудрые" и "разумные" победили. Умолк Синай, опустел Олимп. Мир покорился Любви, самоотверженной и чистой, отдавшей кровь свою за искупление мира. Такой Любви в течение всей жизни своей поклонялся и служил B.C. Соловьев, который ныне якобы погублен, потому что был премудр, и отвергнут, потому что был разумен. Служения этого, энергичного, глубокого, страстного, не станет отрицать даже самый лютый враг Соловьева. То был христианин в лучшем смысле этого священного имени, христианин всеобъемлющей любви и справедливости, стремившийся осчастливить единством во имя их весь Божий мир. По внушительному и вескому свидетельству князя С.Н. Трубецкого, в прекрасном некрологе, посвященном им памяти Соловьева, "наряду с католическим идеалом христианской универсальной теократии или "града Божия" он подобно Августину носил в себе евангелический идеал духовной свободы во Христе, веруя, что в корне, в существе христианства, в одно и то же время и личного, и всемирного, нет и не должно быть противоречия или разделения. И, наконец, этот человек, жизненно усвоивший религиозные идеалы западных вероисповеданий, жил и умер самым искренним и убежденным сыном православной церкви, в которой он видел "Богом положенное основание". Так Соловьев жил, верил и любил, стремясь вслед за Любовью-Христом. Таковы были его премудрость и разум. Г. Барсуков, почитающий себя христианином, вероятно, не станет отрицать положения, всеми катехизисами мира утвержденного, что Христос-Бог есть всесовершенная Любовь и Солнце Правды. Любовь ли погубит премудрость, направлявшую все силы свои на внедрение в мир Правды? Правда ли отвергнет разум, созданный для уяснения и прославления Любви?
Нет, грозный стих, которым г. Барсуков угрозил B.C. Соловьеву, не о таких премудростях говорит и не те разумы в виду имеет. Есть "премудрость" иного свойства, -- формальная, -- которой стало трудно уживаться в себе, согласуя требования веками избалованной плоти с Любовью и Правдою, возвещенными вселенной с трепещущей Голгофы. Эта формальная премудрость не захотела отрицать небо, открытое ей Христом, но -- вместо того чтобы землю вознести до неба, как звали божественная Любовь и Правда, она приложила все старания, чтобы унизить небо до земли и божественные Любовь и Правду подчинить земным условиям. Она написала им детальный статут, распределив их время, место и образ действия, чтобы они не мешали иным функциям человечества, -- словом, учредила специальные департаменты Любви и Правды, с соответственными мундирами, иерархиею, строгим распределением обязанностей и занятий и еще более строгими наказаниями для тех, кто уклонялся от их исполнения либо исполнял их не по единожды навсегда предназначенному уставу. Такая департаментская премудрость весьма скоро раздробила единое христианское царство Любви и Правды на несколько царств взаимной вражды во имя Христово, наградив каждое из них чисто земными пороками и способностью к еще более острому и враждебному дроблению впредь. Она отравила католичество папскою властью, породила нетерпимость православия к расколу и нетерпимость раскола к православию, запятнала землю Тридцатилетнею войною и Варфоломеевскою ночью, сожгла Джордано Бруно, требует устами фанатиков церковного отлучения Льву Толстому и утверждает, что Владимир Соловьев "погублен и отвергнут" Богом. Разуму человеческому нечего было делать с такою премудростью: выделив веру, т.е. вопросы Любви и Правды, в ее специальное департаментское ведение, он пошел вперед своею особою дорогою, холодною, рассудочною, создавая как можно более комфорта для плоти человеческой в условиях ее земного жития. Он шел сам по себе, теми же путями, что до Христа; премудрость, взявшая под уздцы Любовь и Правду, шла тоже сама по себе, все далее и далее уходя в формы от сути Христовой. И так как она долгое время имела за собою авторитет и силу, то часто вопрошала Разум: "Како веруеши?" -- Разум же, зная, что проверочный вопрос этот предлагается хотя именем Христа, но не для оправдания Христом дел и мыслей человеческих, холодно отвечал: "Верую так-то и так-то", -- и повторял бездушно наизусть заученные формулы. Если он не умел ответить формулы или искажал ее, формальная премудрость зажигала костры и вела войны. Но по времени неустанно двигавшийся вперед Разум стал сильнее премудрости, сверг с себя обязанность ответственности пред нею и стал уличать ее, что, живя именем Христовым, она не знает Христа и часто попирает Его, воображая и провозглашая, что защищает. И у раздробленной, разделенной премудрости, превратившей любовь во вражду, не нашлось против нападений Разума иных оружий, кроме формул, в силу которых Разум уже не верил, да проклятий, которых он не побоялся, потому что знал: Христос не проклинал, и, если премудрость проклинает, значит, она уже не Христова премудрость; значит, она уже забыла про Голгофу и снова прилепилась душою к осиянному молниями, карающему громами Богу Синая. И он не захотел идти за премудростью в дебри отжившего, дохристианского мировоззрения, и, -- отказавшись от нее, а другой не изобретя,-- зажил одиноким, самодовольным мыслителем-язычником, натворив себе если еще не кумиров, то уже всякого подобия их. Он сверкает электричеством, мчится тысячами поездов по рельсам железных дорог, переносит слово человеческое звуком и письменами на многоверстные расстояния и... не в силах накормить нищих и голодных. И нищие, и голодные ропщут и восстают на торжествующий Разум, потому что он не исполнил обещаний учредить силою своею золотой век на земле, который давал, когда уводил их из под суровой опеки формально-религиозной премудрости. И, защищая себя, свои создания и богатства, он бессилен пред протестующими нищими, потому что не смеет напомнить им: "Не о хлебе едином!" -- чувствуя, что в устах его эти святые слова прозвучат притворством и ложью. И нищие, и голодные, разочарованные в разуме и его холодной, светящей, но не греющей культуре, случатся в церкви разрозненных премудростей, но -- увы! они, сотни лет исправляя Христа каждая на свой лад, утратили Христа первобытного. "Чего вы хотите?" -- спрашивают они. "Работы и хлеба". -- "Разве вы забыли, что "не о хлебе едином жив будет человек"?" -- "Нет, не забыли, но Христос сказал: "Не о хлебе едином", а не вовсе без хлеба, и, когда слушатели Его обголодали, Он сперва накормил их, а потом уже продолжал учить далее". -- "Хорошо, ты прав. Ответь мне, како веруеши, и я признаю тебя братом во Христе, и ты будешь вправе рассчитывать на мою помощь". -- "Когда мне диспутировать с тобою? Я есть хочу. Почем я знаю, как я верую? Разве нас учили веровать?" -- "В таком случае, очень жалею тебя, но хлеба дать тебе не могу, ибо я поклялась страшною клятвою не признавать еретиков братьями во Христе". -- "А что такое еретик?" -- "Для католика тот, кто читает символ веры без "Filioque" {"И сына" (лат.). }; для православного тот, кто читает символ веры с "Filioque"; для русского старовера тот, кто слагает крест тремя перстами, для церковника тот, кто крестится двумя..." -- "Позволь! а сколькими перстами крестился самаритянин, который подобрал раненого и всеми брошенного иудея на дороге?" -- "Да он совсем не крестился". -- "Так как же Христос-то его нам в пример поставил?" -- "Видишь ли: это было ужасно давно. Тогда было можно, но -- воскресни твой самаритянин, мы бы не прежде признали его своим, как проэкзаменовать его по Лютеру, Лойоле, катехизису Филарета. Это было ужасно давно!"
Неудовлетворенная внешнею буржуазною культурою, затрудненная в общении с Богом, толпа тупеет, звереет; голодная, тоскующая, алчная, она равно отчуждилась и от разума, который стал сытым, самодовольным буржуа, и от премудрости, которая застегнула религию в мундиры культов. Электричество сверкает в роскошных магазинах европейских столиц. "Те Deum laudamus" {"Тебе Бога хвалим" (лат.). } поют клирики в соборах. А где-то, глубоко-глубоко под землею, слышится грозный глухой гул карликов, недовольных, оскорбленных, униженных, свирепых. Они, обездоленные на пиру сверкающей электрическими фонарями жизни, чувствующие себя невеждами и дикарями в соборах, чтобы мстить за себя, чтобы устроить те сумерки богов, которые напророчила в древней Эдде мудрая Вала и мистику которых так красиво и мудро применил к условиям нашего века в знаменитых стихах своих Гейнрих Гейне. Копошится страшная мелкая масса христиан по имени и участников культуры по праву рождения в культурных государствах, которым нет никакого дела до христианства, потому что они его не знают, которые враждебны культуре государственной, потому что они ее рабы. Им нечего любить, нечего щадить. Это -- грубая, стихийная сила, лава из вулкана цивилизации, слепая, нерассуждающая, неуклонная, готовая только разрушать, способная творить будущее только разрушением. Когда вулкан переполнится и лава хлынет по его скатам медленным железным течением, -- случится, что было в Геркулануме: она равно зальет и похоронит и магазин, и храм -- загасит электрический фонарь и онемит "Те Deum". И разум, и премудрость равно рухнут в бездну, смятые, растоптанные стихиею первообразов. И ангел, ведающий дела людей, запишет пламенным перстом своим на каменных своих скрижалях: "Anno Domini {В лето Господне (лат.). } NNN скончалась культура, эгоистическая и жестокая, как все ей предшествовавшие, но в течение XV веков несправедливо считавшаяся христианскою. Наивысшею точкою ее успехов были XIX--XX века по Рождестве Христовом, после чего началось ее умирание. История заключила круг и, продлив радиус за отжившую окружность, вступает на новую концентрическую, хотя и более широкую. Будет ли это, наконец, истинное Христово царство -- тайна в руках Божиих".