B.C. Соловьев, конечно, не был ни человеком того современного "разума", ни человеком той современной "премудрости", которые влекутся по только что изложенному пути в неминуемую погибель и отвержение. Этот человек был провидец, глядевший орлиным оком в будущее и понимавший ужас, к которому ведет созревшую цивилизацию процесс тления, покуда еще тайный, внутренний, но уже начавшийся. Уничтожить процесс нельзя, но есть возможность задержать его, ослабить, растянуть на сотни лет, стремительным ударам противопоставить буфера, перекопать пути лав, чтобы она нашла исток не на соборы и магазины, а во рвы и провалы, в "место пусто, место безводно, место бесплодно". Но для этого надо почти неосуществимое: чтобы разум помирился с религиозною премудростью, а религиозная премудрость признала и уважила права разума, и не два противодействующие течения двигали бы морем цивилизации, но одно, слитое из двух. На это слияние B.C. Соловьев работал от юности до склона лет. "Краткая повесть об антихристе", прочитанная им полгода назад, -- это крик пророческого отчаяния, вопль того прозорливца, который во время осады Иерусалима Титом ходил по стенам, вопия:
-- Голос от четырех ветров! Голос от востока, севера, запада, юга! Горе, горе святому граду! горе Иерусалиму! Голос от четырех ветров!
Однажды, выкрикнув свой обычный вопль, он со стоном прибавил:
-- Горе и мне!
И упал мертвым, убитый наповал камнем из римской катапульты.
Крах цивилизации исторически обнаруживается как неизменным симптомом появлением умов и талантов, настроенных апокалипсически, то есть признавших, что действительность надо зачеркнуть, что все для мира -- в будущем, и пытающихся создать идеалы будущего устройства человечества. Риму нужно было пережить все ужасы цезаризма, чтобы возжелать в цезари только Христа и вызвать идеал millennium {Тысячелетие (лат.). } к жизни, как общественную мечту, выраженную в современных апокалипсисах. Пересмотрите нашу беллетристику, принявшую с 60-х годов публицистический оттенок с такою последовательностью, что -- лишь при условии этого оттенка -- критика и публика считают беллетристическое произведение серьезным, заслуживающим внимания и уважения. Вы найдете в ней десятки апокалипсисов, написанных представителями социальных и религиозных партий, начиная с пресловутого сна Веры Павловны до Time Machine {Машина времени (англ.). } Уэльса, от Беллами до Владимира Соловьева. Мир заскучал. Он с презрением отвернулся от прошлого, потому что оно дико, и томится скептическою тоскою в настоящем, потому что оно выдохлось, слагаясь в формы сомнительного прогресса, который, того гляди, повернет историю назад, -- к капиталистическому завоеванию человечества, к рабству у золота после рабства у железа. Сильный, отвлеченно настроенный ум ищет теперь отрады только в мистическом будущем. Для Чернышевских и Беллами грядущее выражается в надежде, что сбудется же, наконец, заветное -- "eritis sicut Deus scientes bonum et malum" {"И вы будете, как боги, знающие добро и зло" (лат. ). Первая книга Моисеева. Бытие, гл. 3, ст. 6).}, и настанет эпоха, когда земля населится человеко-богами. Для Владимиров Соловьевых -- в уповании, что вот когда свершатся и начало, и конец "болезней", -- разверзнется небо, и спустится с него обетованный Новый Иерусалим, и все поймут друг друга, простят и полюбят; и времени больше не будет, и вновь сойдет на землю со славою судить живых и мертвых -- Богочеловек, и все поклонятся Ему и, поклонясь, сольются "в созерцании неизреченной красоты"...
1900
<ЗАМЕТКА О ЛЕКЦИИ>
B.C. Соловьев прочитал в Думе лекцию о конце мира, во время которой кто-то свалился со стула. Публика и газеты думали, что -- со страха пред антихристом. Но свалившийся протестовал в газетах, уверяя, будто B.C. Соловьев просто навел на него дремоту, и, опасаясь заснуть так, что потом и светопреставление не разбудит, он стал возиться на своем стуле; думский стул неравной борьбы не выдержал, и -- случилось как раз то происшествие, о коем поется в детской песенке:
Стул подломился,