-- Ты, Альберто, -- возразила Джулия, -- кажется, воображаешь, будто ты один мужчина на свете, а остальные -- все бабы и тряпки. Прикрикнешь ты на них, и они спрячутся по углам и все сделают по-твоему, тебе в угоду... Запрещать такому человеку, как синьор Андреа, легко на словах...
-- Ты увидишь! ты увидишь!-- стиснув зубы, говорил Альберто.
-- И ты думаешь, что он тебя послушает?
-- Послушает, если...
-- Ну? -- вызывающе кинула ему Джулия.
-- Если жив быть хочет.
-- Э?! угрозы?.. Вот что!.. -- Джулия выпрямилась. -- Так знай же ты, мой любезный, что -- послушает тебя синьор Андреа или не послушает, -- мне дела нет! Я -- слышишь ты это? -- я, а не он, -- хочу, чтобы все было по-прежнему, и я буду ходить к нему, и он будет рисовать меня. Я хочу быть на его картине. Хочу, чтобы меня видели в Риме, и в России, и на всем белом свете, чтобы все знали, что была такая девушка, как я... такая красивая!.. И ты в это дело не мешайся! говорю тебе! Будешь много сторожить меня, -- не устережешь, а, наоборот, я на зло тебе так сделаю, что ты меня вовсе потеряешь... Слышал?..
-- Слышал!-- угрюмо процедил сквозь зубы Альберто... -- Мое дело -- предупредить, а послушаться или нет -- ваше...
-- Buon giorno, signor russo! {Добрый день, синьор русский! (ит.). }
Он почтительно раскланялся с Лештуковым, который быстрым твердым шагом всходил по мосткам на веранду.