-- Я знаю одно, -- воскликнул взбешенный художник, швыряя на пол кисть, муштабель и палитру, -- что я второй день живу в Бедламе и что глупыми сценами мне без ножа режут мою картину!
Лештуков посмотрел на него с уважением и завистью.
-- Молодцом!-- тихо одобрил он.-- Стойте! крепко стойте на своем якоре! Большой и хороший мастер должен из вас выйти...
-- Нет, в самом деле, -- сконфуженно отозвался Ларцев, мигая смущенными глазами, -- какая там любовь? Баловаться с нею я не хочу: она хорошая девушка, стыдно; на это и трастеверинок в Риме достаточно найдется, а шесть часов расстояния не Бог весть какая даль. А всерьез-всерьез мне все женщины безразличны, право. Моя душа -- вот!-- он кивнул на полотно. -- Может быть, налечу еще на такую, что и меня свертит, но пока Бог миловал...
-- Нет, вы не налетите, -- убеждено сказал Лештуков. -- Вы Богом меченный; на вас печать. И эта штука, -- он подошел к "Миньоне", -- всегда станет между вами и тем рабством у женщины, что мы сдуру зовем любовью... Но все это прекрасно. Однако как же вам быть с Джулией и в особенности с Альберто? Кстати, -- прибавил он, набрасывая pince-nez, чтобы мельком взглянуть в окно на набережную, -- позвольте порадовать вас известием: Альберто сидит насупротив ваших окон, и между бровями у него Этна и Везувий...
-- Черт его возьми!-- пробормотал художник, скользнув взглядом по набережной и опять обращаясь к картине.
-- Итак, любить Джулию вы не желаете. Получить из-за нее тычок ножом -- того менее. Картину дописывать надо... А, пожалуй, Джулия больше не придет уже к вам на натуру.
-- Что же делать? допишу и без нее.
-- Но... картина от этого потеряет?
Художник молчал, злобным критическим взглядом впиваясь в свое полотно.