-- Наплевать, говорю. Это все можно. Потому что силу в грудях имею... Вьени ла миа вендеетта, иммедитата про-о-о-онта... {Ты идешь, месть моя, необдуманная и скорая. (ит.). }
Лештуков в общем разговоре больше молчал, отделываясь односложными ответами... Лицо у него застыло в фальшивом выражении безразличия и равнодушия, и эта неприятная личина не покидала его даже при встречах с Маргаритой Николаевной с глазу на глаз -- очень редких встречах, потому что господин Рехтберг имел супружеский талант быть всегда не слишком далеко и не слишком близко от своей жены. С Рехтбергом Лештуков был предупредительно вежлив. Маргариту Николаевну почему-то эта так желанная ей вежливость била теперь, как хлыстом. Наблюдая приятельские собеседования мужа и любовника, она всегда сидела как на иголках.
"Право, кажется, в такие минуты я их обоих ненавижу!" -- почти с дрожью думала злополучная дама. Ее противоречивая натура в минуты неприятностей исполнялась негодованием против всех и каждого, к этим неприятностям прикосновенных, кроме самой себя. Особенно не выносила она, когда муж принимался разливать потоки покровительственно-дилетантского красноречия на темы литературы или искусства,-- он считал себя знатоком по этой части. Разгорался спор между ним и Кистяковым -- малым, искусству энтузиастически преданным и хорошо свое дело знающим. Лештуков умел фатально наводить Вильгельма Александровича на такие споры; сам же в разговор не мешался, а, потягивая вино, только слушал с видом глубокого внимания, которое льстило господину Рехтбергу и выводило из терпения его жену. Она слышала, что ее далеко не глупый муж говорит глупости, и догадывалась, что Лештуков нарочно втравливает его в споры с Кистяковым, чтобы потешить себя зрелищем, как Вильгельм Александрович -- по выражению Кистякова -- будет танцевать медведя -- на глазах своей жены,-- нарочно, чтобы сорвать хоть на пустяках свою скрытую ненависть к нему.
"Какое мальчишество!" -- думала она, но встречаться в такие минуты со взглядом Лештукова опасалась.
Когда случай впервые позволил остаться им вдвоем, она бросилась Лештукову на шею с подчеркнутой аффектацией, стараясь вознаградить его за утраченные ласки.
-- Бедный мой! Тебе тяжело?.. -- бормотала она, гладя его по голове.
Лештуков не отклонялся от ее нежностей, но сам не целовал и не обнял ее.
-- Я бы желал знать, скоро ли и как это кончится? -- сказал он в ответ ровным и холодным тоном.
Маргарита Николаевна была оскорблена. Она с трудом урвала минутку, чтобы за спиною мужа подарить хоть луч счастья обездоленному любовнику,-- и вдруг ее геройское самопожертвование встречает такой холодный прием!
-- Я ничего не знаю,-- обиженно сказала она.