-- Я возьму...
И я понимаю, что этот человек, до сих пор, никогда еще не принимал милостыни, и спешу уйти от него быстрыми, быстрыми шагами, потому что кошка в душе злорадно хохочет:
-- Врешь! Не выдержишь! Заплачешь! Заплачешь! Врешь!
А человек медленно плетется сзади, вертит пальцами и рассуждает:
-- Ежели теперь этот рубль, да жилетка -- рубль...
Ранним утром, в вагоне, два джентльмена, в коридоре пред уборною, смотрят на снегурочкину весну, -- слышу их беседу:
-- И приходят они к директору депутацией... пятнадцать человек. Босые, конечно, оборванные, но -- честь-честью, все очень пристойно... Что скажете? -- Пришли к вам, господин директор, потому что стали наслышаны, будто бы фабрика продала шелуху хлопковую немцу на своз. -- Правда: продала. Пятнадцать тысяч в год немец обязался платить... черт его знает, на что она ему надобна? -- Очень мы, босяки, прочим вашу милость, нельзя ли это ваше соглашение отменить? -- Да вам-то что? -- Мы без оной шелухи жить не можем. -- А что вам в ней? -- Как то, ежели мы в ней зимуем? -- Что-о-о? -- Да очень просто: как она сугробами на пустыре лежит, то мы роем в ней вроде как бы норы, чтобы одному человеку уместиться... Шелуха-то гниет, тепло развивает... ну, мы и -- ничего, зимуем... Пожалуйста, вы нас этого прибежища не лишайте: иначе, нам зимы не перенести и должны мы прийти в полную отчаянность... Директор ужаснулся, телеграфирует хозяину: вот мол, что и что. Тот отвечает: Бог с ними, исполните их просьбу, от сделки с немцем отказываюсь, -- ежели фабрика станет гореть, да машины ломаться, то не пятнадцать тысяч убытка хватим... Вот они каковы, наши зимогоры-то!
-- Уж именно, что зимогоры... Горе им зима!
Мчит меня во весь опор трескучая пролетка по острокаменной мостовой шумного, пыльного Ярославля. Ехать тише нельзя: опоздаю к поезду. И -- вдруг -- откуда-то из канавы вскочил человек, босой, в портах и рубище, и ринулся вслед за мною нестовым бегом.
-- Не берите матросов вещи нести! -- вопит он охриплым басом. -- Я снесу... И -- на пароход! И -- на поезд!