А на пристани -- чуть было не вышло, что бежал он даром: ястребами налетели матросы на мой злополучный чемодан.
-- Оставьте! -- кричу я. -- Не троньте. Пусть босяк несет.
-- Мы здешние матросы.
-- Да знать я не хочу, что вы здешние матросы! Человек бежал за мною две версты, -- дайте ему заработать...
-- Заработать-то, чай, и мы хотим... -- угрюмо-угрюмо басит "матрос" в чуйке, страшно нехотя выпуская из рук мой чемодан, потому что видит: я взбешен и готов отбивать свои вещи хоть силою.
-- На тебе вон чуйка хорошая, сапоги, -- резонирую я, -- а он босой, ноги стертые...
-- Чуйка и сапоги на мне хозяйские, -- спокойно возражает "матрос".-- Снять их, -- я такой же зимогор буду. А у нас тоже дети... надо пить-есть... Мой случай, -- что же у меня мой случай рвать?
Я смотрю ему в лицо, и -- мне совестно: оно -- скуластое, голодное, и глаза полны жадным, молящим блеском, безмолвным воплем о хлебе насущном, который достается ему "случаем", а "случай" то ушел к прибеглому босяку... А тот стоит, храпит переутомленною грудью, шатает его от бега-то, и уж никакого чужого "случая" нельзя ему пощадить за цену такого каторжного труда, и всякие соображения и программы, законно распределяющие овому кусок, овому два, должны сконфуженно умолкнуть пред этим человеком-лошадью, облитою грязным потом... И опять -- кошки в сердце, с мяукающим хохотом их:
-- Врешь! Не выдержишь! Глаза на мокром месте! Заплачешь!
Хожу я длинным-длинным бульваром, шепчущим о народившейся весне, и широким серебром блестит Волга -- еще скромная, ярославская Волга, Волга-девушка, едва из подростков... Скат в ней зеленый, муравчатый, усеян розовыми, синими, коричневыми пятнами: лежат под солнцем, греются, питаются теплом зимогоры. Равнодушны лица, пусты и загадочны глаза, окидывающие вас долгим взглядом экзаменующего сфинкса: