И начали тѣ люди всѣ вмѣстѣ жить-поживать и добра наживать. Что день, то больше ихъ въ солнечномъ царствѣ: растутъ, какъ грибы. Понадобится казаку наймитъ, хозяйкѣ -- наймичка, -- бьютъ челомъ Опанасовой жинкѣ:
-- Пани-матко! будьте ласковы -- дайте добраго парубка или добрую дѣвку къ намъ во дворъ!
Пойдетъ Опанасова жинка въ лѣсъ, дотронется до дерева, что ей солнышко показало, -- "вотъ вамъ и наймитъ съ наймичкой, добрые люди!"
Сады развели, копанку {Прудъ.} вырыли, церкву выстроили, млинъ поставили, Іосель шинокъ открылъ. Не житье, а масляница!
Пришелъ большой праздникъ Святая Троица. Разрядилась Опанасова жинка: запаска клѣтчатая, кирсетка {Безрукавка; квартухъ -- фартукъ; намісто -- ожерелье съ крупною монетой.} лучшаго зеленаго сукна, вся красными цвѣтами расшитая, квартухъ и бѣлые рукава -- въ шелку, всѣми колерами отливаютъ, коралловое намісто съ дукачемъ, -- король, а не баба! Идетъ она въ церковь, выступаетъ червонными чоботами на серебряныхъ подковкахъ, -- всѣ ей дорогу даютъ, шапку предъ ней ломаютъ, кланяются ей въ поясъ, потому что какъ же дѣтямъ не почитать мать родную? А вѣдь, ежели разсудить по правдѣ, то Опанасова жинка была всему селу замѣсто матери.
И вотъ входитъ баба въ храмъ Божій и видитъ: на ея мѣсгѣ -- самомъ почетномъ, первомъ отъ амвона -- стоитъ незнаемая молодица, такая видная изъ себя, большая, да тучная, а лицо темное, какъ у волошки, и суровое; брови надъ переносьемъ срослись.
-- Посторонись! -- сказала Опанасова жинка.
Молчитъ молодица, будто въ ротъ воды набрала, и ни съ мѣста. Разгорѣлось сердце въ Опанасовой жинкѣ.
-- Кто ты такая, молодица? говоритъ она, -- откуда ты взялась, что вздумала ставить мнѣ ногу на чоботы? Знать бы сверчку свой шестокъ, такъ оно, пожалуй, и лучше было бы!..
-- Оставь меня, баба! угрюмо отвѣтила молодица, -- и тебѣ, и мнѣ оттого лучше будетъ...