-- Какъ не оставить! -- поди прочь съ моего мѣста! Я постарше тебя.
-- Неправда твоя, Опанасова жинка! все такъ же важно возражала суровая молодица, -- и старше я тебя, и большаго почета стою.
Засмѣялась Опанасова жинка.
-- Горазда ты шутить, красавица, да шутки-то твои некстати! -- видишь, сколько здѣсь народу? Все это мои дѣти, и всѣ они, какъ одна душа, почитаютъ меня за мать, а ты можешь ли похвалиться по-моему?
-- И дѣтей у меня побольше твоего, Опанасова жинка! Не простую молодицу ты видишь предъ собою, а самое Мать-Сыру-Землю.
Испугалась Опанасова жинка, отступила было... но бабье сердце взяло верхъ надъ разумомъ.
-- А мнѣ-то какое дѣло?-- вскричала она со зломъ, -- хоть бы ты и въ правду была Мать-Сыра-Земля? Не я къ тебѣ, а ты ко мнѣ пришла, незваная, непрошенная, да еще меня, хозяйку, съ мѣста сгоняешь! Ступай прочь! Я здѣсь пани, а тебя мы не знаемъ и знать не хотимъ!
И столкнула Мать-Сыру-Землю съ перваго мѣста. Посмотрѣла на нее Мать-Сыра-Земля глубокими, темными очами, и -- точно желѣзныя брусья покатились съ каменной горы -- зарокоталъ ея голосъ:
-- Неразумная ты, кичливая баба! не умѣла ты почтить меня у себя, такъ я же по-своему почту тебя въ своемъ дому, и не вырваться тебѣ изъ моихъ рукъ во вѣчные вѣки!
Бросилась Опанасова жинка бѣжать, -- не тутъ-то было: ноги -- какъ приросли. Смотритъ она вокругъ себя мутными отъ страха очами: ни церкви, ни народа. И вдаль, и вширь тянется зеленая равнина; кулики перелетаютъ съ одной торфяной кочки на другую; небо сѣрое, да кислое -- точно на Литвѣ. Глянула баба на себя: ноги погрузли по колѣно въ мягкое болото, сѣрая кора ползетъ отъ земли вверхъ по бѣлому тѣлу... доползла уже до пояса... Еще немножко,--и будетъ Опанасова жинка не баба, а дерево: то самое, изъ какого она воскресила въ невѣдомомъ краю свою деревню.