Жутко для меня, москвича-восьмидесятника, прозвучало известие о смерти Александра Ивановича Сумбатова-Южина.
Откровенно скажу: не столько потому, что именно он умер. В этом - жаль, конечно, что выбыл из числа живых крупный артист, успешный драматург, милый человек, десятки лет мне знакомый - всегда в наилучших отношениях. Но ему было 70 лет, он уже два года болел. Что же жуткого в том, что умирает семидесятилетний больной старик? Тут - вздох, и:
- Sit tibi terra levis!(Да будет легка над ним земля! (лат.)) Все там будем, только не в одно время! И тысяча других таких же философических афоризмов, которыми маскирует жизнелюбие человеческое свой страх перед смертью. Пошловато, да ведь умнее-то на сей случай никто ничего не выдумал с Адама до нынешних дней.
Нет, жутко мне стало от сознания: живу я на свете не так уж чрезмерно много лет, однако вот на моей памяти уже вторично вымер московский Малый meamp!
Когда меня, девятилетним мальчиком, родители привезли из глухой провинции в Москву, чтобы отдать в гимназию, моим первым большим уличным впечатлением оказалась пышная похоронная процессия, изумившая нас, провинциалов, тем, что похороны были штатские, а играл оркестр - и притом не военный, а струнный. Это хоронили Василия Игнатьевича Живокини, знаменитого комика-буфф, лет пятьдесят бывшего одним из надежнейших столпов "Дома Щепкина", как в скором времени стали называть Малый театр. Тогда он был еще связан больше с именами Островского и Прова Садовского.
М.С. Щепкин умер лет за пять, за шесть до того. Младшие его товарищи-сотрудники были уже стары и на очереди вымирания. Лет одиннадцати-двенадцати я успел еще видеть Прова Садовского в роли Ахова ("Не все коту масленица" Островского). Должно быть, было очень хорошо, потому что на всю жизнь сохранилось в моей зрительной памяти впечатление старика, грузно сидящего в глубоких креслах, а перед ним молодой человек с усиками стрелкой (Живокини-младший, сын Василия Игнатьевича, очень плохой актер) машет руками, восклицая:
- Дяденька, коль скоро я пришел...
- А коль скоро ты пришел, толь скоро ты уйдешь, - возражает старик, хладнокровно вертя большим пальцем вокруг большого пальца сложенных на пузе рук. И голос помню.
Из знаменитой семьи Васильевых, быстро вымиравшей, я помню - и то видел только однажды - лишь Екатерину (Николаевну?) в "Злобе дня" Потехина. Она играла мать - и уже слабо. В амплуа grande dame (светской дамы (фр.)) уже сменяла ее Н.М. Медведева, только что оттесненная созревшею, едва тридцатилетнею Г.Н. Федотовою с первых ролей. Зато она быстро отомстила победительнице тем, что в 1869 году нашла в театральном училище неуклюжую девочку-волчонка, кордебалетчицу "у воды", которой в скором времени суждено было переставить на второй план Г.Н. Федотову, ибо находку эту звали - Марья Николаевна Ермолова. Позже репертуар Васильевой перешел к Н.А. Никулиной, хотя "русская Ришамбер" и с основным своим амплуа ingenue comique (девушка-простушка (фр.)) не расставалась чуть не до шестидесяти лет, - е sempre bene(и прекрасно (ит.)). Дочь Екатерины Васильевой, Надежда Сергеевна, была смолоду слабая актриса. Ее вскоре взяли в Петербург, где она выигралась в известность.
С.В. Шумского я видел много и уже вполне сознательным юным зрителем, так что его роли для меня отчетливое воспоминание. В особенности запомнился он мне как Полоний в "Гамлете" и приказным в "Бедной невесте". Несчастен был для него этот второй спектакль: дебютировала и жестоко провалилась (в роли Марьи Андреевны) его дочь и ученица, на которую он, с отцовским ослеплением, возлагал великие надежды. Вышколена-то она была превосходно, но без малейшего темперамента, а еще лицом походила на отца, а он, если бы не выразительные глаза, был бы очень нехорош собою. Вскоре после того Шуйский умер. Говорили в Москве, будто это горе дочерней неудачи сильно потрясло его уже надорванное здоровье и приблизило старика к могиле.