-- Ну это, значит, у вас сказка начинается, значит, про белого бычка!
Но Аланевский настоял:
-- Которую вы упорно не хотите дослушать до конца.
Он, покачивая седыми висками, обратился к самовару, налил себе стакан уже совсем остывшего чаю и стал пить, морща лоб думою. По тому аппетиту, с которым Аланевский прикусывал пеклеванник, Николай Николаевич вдруг с изумлением признал, что именитый гость его голоден -- и голоден серьезно, по-настоящему, как волк.
-- Послушайте,-- сказал он неловким басом,-- у меня того... есть сыр и колбаса... будете есть?.. Пару пива, значит, могу предложить... от именинника осталось...
Аланевский выразил живейшее удовольствие и согласие, признавшись, что сегодня он действительно не успел пообедать, так как из департамента проехал на экстренное заседание общества мореходства и торговли, после баллотировал нового председателя в обществе пчеловодства, а оттуда вот забежал на полчасика к милейшему Николаю Николаевичу с надеждою быстро с ним сговориться, но вот не удержался, увлекся, заисповедался. Теперь ехать домой обедать ему действительно уже некогда, так как его ждут в Вольно-экономическом обществе, где он обещал слушать доклад некоего фабричного инспектора об опытах восьмичасового рабочего дня в три смены, введенного графом Паскевичем в своем Гомельском имении, и хотя он, конечно, к началу заседания уже опоздал, но надеется попасть к дискуссии...
-- Да помилуйте, Валентин Петрович,-- возгласил, ероша волосы и выкачивая глаза, Лукавин, и даже отставил руку со штопором, который готовился вонзить в пробку пивной бутылки,-- что вы? Какая же, значит, к лысому бесу, дискуссия в первом часу ночи?!
Гость дико взгиянул на хозяина. Хозяин -- на гостя. И после короткого многозначительного молчания оба -- старые, полуседые товарищи -- сановник-государственник и поворотник-ссыльный -- сразу затряслись, молодея в ожившем студенческом хохоте, которым Николай Николаевич гудел, как бочка, роняя по щекам обильные круглые слезы, а Аланевский визжал высоким тенором, и глаза его совсем исчезли вместе с веками во впадинах и окружились солнцами лучистых морщин...
И, когда нахохотались они оба -- до того, что за стеною недовольно заворочался какой-то сосед,-- огромная красная рука Лукавина дружески хлопнула по плечу сановника.
-- Эх ты! -- сказал он самым внушительным и добрым из басовых тонов своих.-- Эх ты!.. Ясный парень... истинно, значит, ясный парень... И кой черт, значит, тебя, Валентин Петрович, этакого на министерскую линию занес?..