А тот утирал глаза рукою и лепетал:
-- Ну это хоть бы в технологические времена... Недоставало, чтобы пришел сейчас Андрюша Берцов и мы, по-старому, спели на три голоса "Утес"...
-- Ну, брат, Берцову из Шлиссельбурга, значит, потруднее прийти, чем тебе из твоего департамента...
-- Ох, уж и не знаю! -- покачал головою Аланевский.-- Вот уж и не знаю... Стены-то, друг, разные вокруг людей бывают. Если бы ты знал мою жизнь...
-- Ты ешь, ешь колбасу-то,-- сурово заботился Лукавин.-- Шутка ли, значит, с полудня человек не жравши ходит... а еще ваше превосходительство!..
Напитавшись сыром и колбасою, его превосходительство стало жаловаться на отсутствие людей. Николай Николаевич прав в своих категориях: мир светлых пуговиц -- в большинстве -- "она". Но мог бы быть не "оною", должен быть бы иным. Вот мы говорили, что чиновник близок к народу, но враждебно близок. Почему? У враждебности две стороны. Враждебность народа -- пассивная, отраженная. Она исчезнет, как исчезла на Западе,-- когда ей нечего будет отражать. Надо погасить враждебность сверху -- активную враждебность чиновника к народу, привычку его быть барином, правящим классом по праву рождения, образованию, диплому; надо, чтобы он выучился понимать, что светлые пуговицы -- не знак отличия, а символ обязанности, ливрея народного слуги. "Надо, если хочешь, чтобы чиновник пошел в народ, как в старину ходили мы, революционеры". Валентин Петрович хорошо понимает, что эти красивые намерения легче произносить, чем исполнять. Но все же ему удается кое-что делать. Он вымел из своего департамента взятку, волокиту, канцелярщину, местничество, бумажную бестолковщину, посадил за столы университетскую молодежь, развил фактические сношения с провинцией и в них через нескольких честных, доверенных лиц непосредственно соприкасается с нуждами народонаселения и непосредственно же несет их -- на какие угодно административные высоты, включительно до ступеней трона... Все это Валентин Петрович сделал и делает, но он мог бы сделать гораздо больше и был бы вдесятеро полезнее, если бы не предубеждения слева. Почему левая не хочет давать ему своих людей? Почему, например, вот сам Николай Николаевич предпочитает ждать своей желанной революции, бездейственно сидя у моря и бесполезно тратя стареющие силы, тогда как, решившись стать чиновником в ведомстве Аланевского, он будет полезен каждый день, каждый час? И никто, решительно никто и никогда не посягнет на его убеждения, на его революционные взгляды; больше того: на его революционную готовность.
Вне того, что нам от тебя нужно, мы игнорируем твое прошлое, настоящее, будущее. Нам интересны в тебе не взгляды на самодержавие, но как ты думаешь о рыболовстве в Каспийском море либо -- разорим ли мы город Вислоухов, если переведем направленную к нему железнодорожную магистраль к городу Дуботолкову... Придет твоя революция -- ну и никто не держит тебя, она -- твое дело, ступай себе к своему делу. Будем друг с другом сражаться, как солдаты двух враждебных армий в междоусобной войне. Но -- пока-то? пока? Помоги нам в накоплении национального блага. Ведь ты же не сторонник девиза -- чем хуже, тем лучше? Как же может чиновник-враг замениться для народа чиновником-другом, если левая не пошлет своих демократических элементов для формировки этого нового чиновника-друга? Мы хотим разрушить чиновника-барина и создать народного чиновника,-- так дайте же нам, черт возьми, материал. На правой нет сил. Там давно никто друг другу не верит, никто друг друга не уважает. Там рвут государственный пирог. Столковаться с интеллигенцией правительству необходимо. Чего же вы ждете? Всунули вам справа уже такую радость, как институт земских начальников: хотите естественного продолжения? Чтобы на помощь и в союз дворянской кокарде и попу, чиновниц в рясе протискался еще сюда новый "третий элемент", чумазый чиновник-кулак из вчерашних Разуваевых и Колупаевых, а ныне, как Эртель пишет, "иностранец Липатка"? Берегитесь! Он уже сторожит очередь, стучится... и в конце концов придется и ему поклониться в пояс, если левая будет рассматривать нас по-прежнему как отверженных парий. За что? Спроси, Николай Николаевич, Крестова, Донау, Верстакова, Камилавкина... люди не с такого лева, как ты или твой знаменитый друг, редактор передового журнала, но все же с хорошего лева. И пострадали в свое время, и в журналах таких работали, в обществах... ну, вообще... Пришлось ли им хоть раз за время их службы у нас вступить в компромиссы со своими убеждениями, в сделки с совестью? Смущают старые предрассудки -- эмблема светлых пуговиц? Ах, какой вздор! Кто сейчас обращает на это внимание? Не нравится -- хоть и мундира не шей! Мало ли у нас причисленных и вольнонаемных? Не прежние времена. Я прошлым летом к министру с докладом в сером пиджаке ездил, а он меня встречал в чесуче... Ах, Николай Николаевич! в союзе с твоим-то народным знанием и опытом, с твоим-то всеведением, так сказать, России куда бы я только мог планы и проекты наши разные двинуть вперед...
Когда потом в редакции передового журнала Николай Николаевич рассказывал эту сцену, секретарь на этом месте засмеялся и сказал:
-- Сирена! По всему Петербургу знаменит искусством -- запеть человека так, чтобы тот и опомниться не успел, как уже на все согласился. Удивляюсь, Николай Николаевич, как это вы устояли? Я бы давно уже был в мундире...
Но седой редактор из-за конторки своей только чуть улыбнулся глазами, помолчал, дописывая какое-то письмо, подписался с росчерком, отодвинул листок, положил перо и обернулся уже с папиросою в зубах.