-- Об Аланевском вашем говорю... Опаснейший материал.
-- Человек, хотите вы сказать? -- поправил его секретарь.
Редактор отрицательно шевельнул глазами. Ресницы у него были красивые, шелковистые.
-- Нет. Материал... Человеком опасным он не может быть, не умеет. В нем настоящей инициативной активности нет. Энергии рабочей много, но вся -- пассивная, по инерции, развивающаяся от чужого импульса на чужом поле. В революции не был опасен правительству, в правительстве -- не опасен революции. А вот материал -- опасный. Страшной силы материал... для политического жулика!
-- Вы же сами, значит, говорили,-- возразил с неудовольствием Николай Николаевич,-- что Аланевский -- человек честный.
-- Он-то честный,-- согласился редактор,-- но что из способностей этого честного человека политический жулик вылепить может, сего -- ни в сказке сказать, ни пером описать... То-то я слышу: по ведомству Липпе реформы пошли... Ох уж мне эти грешные энтузиасты! Магдалины вицмундирные, ищущие покаянных пустынь в департаментах!..
Он сел, хмурый и более обыкновенного откровенный:
-- Я вас, Николай Николаевич, хотел устроить к Аланевскому ради вас самих, как в безопасное убежище, чтобы вы каких-нибудь ребячеств не натворили... Простите, голубчик: во время войны вы золотой человек, но для затиший и перемирий -- неудобнейшее существо в мире...
Он на войне опасен для врагов.
Во время ж мирное он всем опасен!..--