-- Фалалей! -- кричала Олимпиада и даже зубами скрежетала на меня.-- Где у тебя сердце, трус ты несчастный? Сестре ножом грозит -- куда храбер, а против барина -- спрятался под лавку? Да кабы ты был мужчина, то прежде чем Бараносову твою невесту увезти, ты ему этим твоим ножом кишки бы выпустил...
А у самой, между прочим, язык заплетается, потому что подобрали они с Еликонидою ключ к маменькину шкапчику и, как только маменька со двора, они и займутся. Еликонида -- по озорству, а Олимпиада -- с сердечного своего горя. Потому что свела ее роковая судьба в любовь с маркером из соседнего трактира "Гуниб", и маркер этот, хотя, разумеется, как грубый мужчина и невоспитанный эгоист, девушки не пожалел, но оказался все же ничего, человек довольно хороший: даже после всего того не отказывается обвенчаться, но требует золотые часы и сто рублей денег... Ну где же взять? Маменька за Олимпиадою по пятам ходит, слова жестокие прибирает, разожжет себя до великой злобы, чтобы жалость забыть и ума не помнить, да -- что тяжелое схватила с плиты либо стола, тем и ударит... А Олимпиада смирная пред нею: только взвизгнет да руки выставит, чтобы не пришлось по животу... Потому что, понимаете, она уже оказалась в таком положении... А маркер -- хороший человек -- сам плачет над нею от жалости, но без золотых часов и ста рублей никак не может... И все на меня смотрят такими глазами, будто я у них эти золотые часы и сто рублей денег украл... Вот тебе и домашний учитель! вот тебе и экзамен!..
С одною Поликсеною, бывало, чувствуешь себя хоть сколько-нибудь человеком, потому что в это самое время и приключилось это у нас, что пришлось мне везти ее к профессору и чрез то самое появился в жизни нашей Антон Валерьянович Арсеньев...
-- Откуда вы зазнали его, гуся этого? -- брезгливо спросил Николай Николаевич.-- Он, помнится, больше по верхам летал, аристократа, значит, изображал, по высоким хоромам... Каким ветром его в ваш подвал спустило?
-- Это очень просто вышло,-- объяснил Шапкин,-- потому что у них, у господ Арсеньевых, в то время служила горничная, троюродная сестра моя, Варя Постелькина... Теперь Постелькины -- большие купцы, и брат этой Вари, Тихон Гордеевич -- слыхал я от людей,-- владеет вот этим самым Дуботолковским уездом, в который вы ехать изволите, как некий местный царь и бог...
-- Знаю,-- мотнув калабрийкою, буркнул Николай Николаевич.
-- Но, несмотря на то, происхождения они, как мы же, подвального и наши матери двоюродные сестры были... Так вот эта Варя, Поликсену пожалев, рассказала Антону Валерьяновичу о припадках ее, нельзя ли помочь, а он заинтересовался... В подвал же наш, как вы изволите говорить, он всего лишь один раз спустился: была его любезность -- лично занес визитную карточку с рекомендацией к профессору-то... Однако и того довольно оказалось... Вообразилось нашей Поликсене, что, покуда Антон Валерьянович у нас сидел и записку писал, он на нее смотрел каким-то особенным взглядом и руку ей на прощание тоже по-особенному жал... Ну и обезумела девушка, стала сама не своя. Осенило ее любовью, как облаком, словно всю окружило и насквозь пропитало и -- высветило. Так что даже не могла удержать в себе тайны своего чувства -- вырвалось оно наружу, будто пожарное пламя сквозь крышу, в видимость всем. Давно ли была во всем своем домашнем поведении, извините за выражение, халда и ведьма, злее змеи болотной. А теперь стала даже трогательна -- просто, скажу вам, на манер Офелии из трагедии "Гамлет"... Захотела красивою быть -- лень как рукой сняло: принялась за шитье, машинкою стучит; что заработала -- старается на гроши эти жалкие тряпки свои приукрасить, мылом хорошим моется, модный журнал от соседских барышень достала, приукрашает перед зеркалом бантики и прически, чтобы были к лицу... На необразованность свою стала жаловаться, в библиотеку записалась, научных книжек у меня просит, да -- "Ты бы, Тимоша, меня хоть арифметике, что ли, поучил!" До того дошла: в Политехнический музей ходить стала -- вечером на воскресные чтения с картинами, по утрам -- на объяснения предметов... Сестры поднимают ее на смех -- не хуже, чем меня за Алевтину Андреевну, а нас двоих, понимаете, это сближает...
Он перевел дух, играя золотыми змейками бровей своих. Николай Николаевич деликатно выжидал, не подгоняя его вопросом, лишь участливо помаргивал округленными белыми глазами.
-- Вечерами, когда я возвращался из склада, свдели мы с нею на бульваре. По воскресеньям часами ходили по набережной от Каменного моста до Москворецкого и менялись чувствами. Как она в Антона Валерьяновича влюблена, и какое это для нее великое счастье, и как она стала совсем другой человек, и как лишь теперь она понимает, насколько Божий мир светел и хорошо устроен, и какая она была негодная и глупая, когда издевалась надо мною за Алевтину Андреевну, тогда как я знал такое огромное счастье, которого не озаренные люди даже и не подозревают,-- носил в сердце своем любовь... А я, Николай Николаевич, слушаю и думаю: "Боже мой, да неужели и я добрым людям настолько жалок, насколько ты теперь мне жалка?"
-- Как ты думаешь, Тимоша: может это быть, чтобы Антон Валерьянович тронулся моим чувством и тоже полюбил меня?