Илиодор согласно сомкнул веки.

-- Вот именно. Je suis un contre "тю-тю" si tu veux {Если угодно, я один один против "тю-тю" (фр.).}. Совсем не розовая профессия, мой друг, но я принял на себя крест этот как жертву на алтарь патриотизма... Ну, конечно,-- небрежно прибавил он, садясь на ручку кресел,-- я не могу жаловаться, чтобы мое самопожертвование не было замечено и -- оценено... On a fait beacoup de bruit à Petersbourg... et même à la Cour... {Было довольно шума в Петербурге... даже при дворе... (фр.).} Практически я могу быть доволен: оклад блестящий, квартирные, разъездные, наградные, близость к бесконтрольным суммам ведомства, быстрое чинопроизводство, легкие ордена: все это, как выражается тот же добрейший граф Буй-Тур-Всеволодов, не баран начихал. Но поверь мне, дорогой: практические соображения были последними в моем расчете. Впереди всего стояли, решая: она и моя идея...

Илиодор опять обмахнул увлажненные глазки, щелкнул портсигаром, обремененным бесчисленными приятельскими монограммами, в золоте, платине и камнях, взял папиросу и заговорил:

-- Но какова графиня Ольга, Авкт? Каков патриотизм? Oh! si tu pouvais seulement voir ce geste, cette figure au moment ou elle m'exhortait. Je te jure, ce fut Deborah! Norma! Une druidesse, quor {Если бы ты видел ее жест, ее лицо в те минуты, когда она убеждала меня. Клянусь, это была Дебора! Норма! Друидесса (фр.).}. Я видел, что она вполне способна заклать... да, именно заклать! C'est une sainte, je ne te dis que èa! {Я тебе говорю: она святая! (фр.).}

Он остановился, подумал, покурил и продолжал, омрачаясь:

-- Я должен предупредить тебя. Петербург -- город сплетен. Фантазия зависти здесь гораздо злее, чем даже в каких-нибудь Бронницах или Кобеляках. Ты услышишь, а может быть, уже слышал самые дурные клеветы обо мне и графине. Толпа не щадит наших чувств, не хочет верить искренности и правде наших отношений. Не могу же я публиковать план, с которым принял из рук ее мой настоящий пост, объявлением в "Новом времени"! И вот, когда нас облыгают в тысячу языков, мы должны довольствоваться лишь ответом немого презрения... терпеть и молчать! До чего доходят эти господа, Авкт! До чего они в своих вымыслах доходят!

Лицо его, вспыхнувшее было румянцем негодования, теперь выцвело в бурую какую-то бледность сосредоточенной злобы, и в глазах появился зловещий свинцовый свет, видя который, Авкт невольно поежился в душе и подумал: "Однако, брат любезный, генерала-то ты в себе уже воспитал!"

-- Я знаю источники,-- говорил Илиодор, даже с писком в голосе, щетиня сердитою рукою бакенбарды и косо дергая гневным ртом,-- я знаю всех... и когда-нибудь их давну! да, давну!.. Я христианин, но не настолько, чтобы подставлять ланиту... "Она" -- христианка, как в первые века. Когда ее оскорбляют, она плачет и молится за врагов своих: Отпусти им! не ведят бо, что творят! Ну нет-с! Я почтительно и благоговейно снимаю шляпу пред христианским всепрощением, но я мужчина-с... и -- давну! Некоторые милые люди очень скоро узнают, что у меня действительно стальная рука в бархатной перчатке. Я сумею поставить этих голубчиков в фигуры, которые не совсем-то будут похожи à celles d'un cotillon... {На котильон (фр.).} совсем-с!..

Авкт Рутинцев чувствовал себя вчуже неловко под этим, вскипавшим в пространство, привычным и давно назревшим гневом. Миролюбивый по натуре, истертый трудною жизнью в пестрой борьбе за существование, среди смешанного общества и покладистых богемных нравов, он давно отучил свое самолюбие от легкой и острой обидчивости. Мягкий такт не вовсе истраченного хорошего воспитания подсказывал ему в щекотливых случаях удачные выходы из скользкого положения, но втайне то было лишь счастьем его, да почтенная и внушительная фигура выручали; в действительности же он давно держался про себя того мнения, что "брань на вороту не виснет", "собака лает; ветер носит" и "хоть Ванькой зови, только хлебом корми". Все, что Петербург говорит об отношениях брата его к графине Буй-Тур-Всеволодовой, Авкт знал прекрасно и совершенно верил тому, что говорят. В Москве слыхал он еще больше, в провинции еще больше, и сквозь раздутую, преувеличенную молву часто выдавала себя неприглядная правда. Но ему было жаль совсем расстроившегося брата, хотелось утешить и умиротворить.

-- Э! стоит обращать внимание! -- успокоительно заметил он с добрыми глазами, гладящими поверх пенсне, съехавшего почти к ноздрям, и любовно разглаживая ладонью на колене мягкошерстую влажную шапку свою, точно живую кошку.-- Ты так высоко стоишь... За глаза кого не ругают!